flubdub

      Россия был странным.       На любых собраниях он бездумно, будто не был способен на осмысление, словно ни одна мысль не способна была проникнуть в его голову, смотрел куда-то — то на окрашенную в бежевый стену, то в окно, на небо, если погода была ясной. Его глаза были пустыми, в них не было ни души, ни одной эмоции — ничего не плескалось в их мертвой голубой глубине.       Россия не был глупым и совсем не отставал в развитии. Он отвечал на вопросы, скучающе, будто это казалось ему утомительным, поддерживал разговор, если кто-то к нему обращался, но отвечал нехотя, с выражением скучающей тоски и безразличия.       Друзей у него не было. Даже родственники сторонились своего младшего брата, глядели на него издалека — кто-то смотрел с жалостью, ненужным сочувствием, а кто-то — с глубоким отвращением, потому что Россия был не таким. Что-то в нем будто было надломлено, что-то вышло из строя, выбило его, на самом деле все еще хрупкого мальчишку, из колеи. И никто не мог понять — что именно. Или никто не хотел, если быть честным.       Россия никогда не защищался — когда его зажимали в углу, отбирали вещи или били. Он только смотрел пустым, стеклянным взглядом на обидчиков и иногда улыбался — натянуто, пусто, будто в кротком смирении, сквозящем блеклой скукой и полным равнодушием к происходящему. Он будто даже жил нехотя — со скукой во всем своем пустом существе.       Америка его не понимал.       Сам он так и искрился желанием жить. Слишком много трудностей и невзгод он преодолел, чтобы не наслаждаться. Он находил упоение и радость, мягкое вожделение и сладкое наслаждение во всем — в барабанящем по крышам дожде, в слепящем глаза солнце, в шумных вечеринках, наполненых свободой и весельем, и наоборот — в звенящей тишине, напряженной или нет. Даже в пустом, сломанном мальчишке Америка что-то находил.       Противоположности притягиваются, да?       Россия был беспрестрастным, он курил — затягивался с безраличием, с безразличием он и выдыхал — будто едкий дым не застревал в легких и не забивался в нос, вызывая желание прокашляться.       Америка с восхищением смотрел на серый дым, витеватыми клубами поднимающийся в небо. Он смотрел в глаза-зеркала России, пустые, безразличные и бездумные, и силился отыскать в них хоть что-то, зацепиться за малейший проблеск эмоций и любое чувство — и разочаровывался.       Но иногда что-то менялось.       В такие моменты Америка давился воздухом из-за переполняющего его восхищения и восторга.       Иногда Россия был совсем другим. На брошенные с холодным презрением фразы родственников, их перешептывание и на злой, издательский смех Россия смотрел с непониманием, а на дне его глаз-зеркал плескались обида, искренняя, будто детская, и тоскливая, тягучая горечь. В такие моменты он будто оживал, переставал быть незаинтересованной тряпичной куклой и чувствовал.       И Америка влюблялся сильнее. Он влюблялся в глухую пустоту, бездумную и скучающую, он влюблялся в горечь и обиду.