Нелюбовь

Когда они сталкиваются впервые после… той встречи, глава Цзян отчего-то пытается понять, сколько времени прошло. Три? Три с половиной? Без одного месяца четыре года. И это вдобавок к раздражению на местных, разведших на побережье гулей в таком количестве, что понадобилось объявить общую охоту — так что за спинами заклинателей великих орденов Цзян и Лань сейчас толпится какое-то неимоверное количество адептов, ордена которых надо долго вспоминать, а потом еще и долго искать на карте. — Глава Цзян. — Второй молодой господин Лань церемонно кланяется. — Ханьгуан-цзюнь. Рад видеть вас в добром здравии, — отвечает он, и в его улыбке не может не быть доли яда: орден Лань никогда не выметал мусор на всеобщее обозрение, но кто и когда мог удержать за стенами слухи. Так же, как долетает до его ушей быстрый шепоток откуда-то из-за спины: — А-Нань, разве в семье Лань кто-то умер недавно? — Белый — клановый цвет… — торопливо объясняют кому-то, там, за спиной, ветер меняет направление и уносит окончание фразы, но Цзян Чэну упорно чудится небеленый лен, скрытый под белоснежным шелком. Презрением в ответном взгляде Лань Ванцзи можно заморозить все лотосовые пруды Юньмэна. *** Над водой холодный пар, а низкие тучи готовы снова просыпаться снегом. Холодно — это хорошо: тела погибших дольше не испортятся. Цзян Чэн быстро окидывает взглядом еще сохранившийся на отмели остов корабля — одного из трех, шедших друг за другом: первый не справился с управлением в теснине, другие два налетели на него. Может быть, здесь впрямь постаралась какая-то нетипичная нежить или темный заклинатель. У него за спиной его адепты уже разворачивают походную кухню, разбиваются на поисковые отряды для осмотра берегов ниже по течению и раздают одеяла выжившим. Только вот от вида высокой белой фигуры, маячащей чуть в отдалении на берегу, у главы клана Цзян, как обычно, то ли сводит зубы, то ли ломит в висках: гуцинь висит в воздухе, и руки Лань Ванцзи привычно-отстраненно стряхивают со струн звуки «расспроса», и только руки, кажется, и живут. Короткое касание развернутыми ладонями, чтобы погасить ответный трепет струн; новый мотив. Имя. Место. — Ван Хи, — коротко говорит ученик, зябко переступающий белыми сапожками за спиной Ханьгуан-цзюня, — в яме дальше по течению. Глава Цзян останавливается прямо перед ними, и на мгновение ему кажется, что голос струн — единственная доступная для Лань Ванцзи речь, но тот прерывает музыку, чтобы коротко кивнуть. — Саньду Шэншоу, — именование выходит из его губ эхом далекого скрежета стали по камню: так, что лучше бы сказанное было: «сраный сукин сын». Чуть дальше ещё один ученик — лет четырнадцати, с упрямо кудрявящейся надо лбом чёлкой, — сочувственно склонившись, держит за руки пожилую женщину. — … а если жив, то ведь не ответит? Господин бессмертный, скажите же мне, — долетает до него. Мальчишка коротко кивает. — Ему ни один дух не отказывался отвечать, госпожа… — Так вот и впрямь ни один? — ядовито усмехается Цзян Чэн, скосив глаза на невозмутимого Лань Ванцзи — и вдруг замечает быстрое удержанное движение, короткую дрожь правой руки, точно со струн и пальцев только что едва не сорвалось что-то гораздо менее безобидное, чем мотив «расспроса». — Я вынужден просить главу Цзян удалиться и подумать о живых, — холодно говорит Лань Ванцзи. — Я в состоянии сам решить о чем мне думать. — Он кивает так вежливо, словно они стоят в парадном зале башни Цилиня и быстро подбрасывает Саньду в воздух. Осмотреть обломки кораблей сверху не помешает. *** Он переворачивает тело очередного неумехи небрежным пинком; связка талисманов, схваченных черной лентой, отлетает в сторону. Цзыдянь, не насытивший свою ярость, беспокойно потрескивает, покалывает кожу на пальце и запястье, точно рука затекла и теперь оживает, и Цзян Чэн всё ещё не прекращает этого беспокойства. Приятное, привычное ощущение — возвращение тока крови, чувство текущей с кровью силы и собственного могущества всё еще пьянит, заставляя смолкнуть глухое недовольство, которое всё же никогда не исчезает. Надо же, явился. — Ханьгуан-цзюнь опоздал, — говорит он, даже не пытаясь скрыть удовлетворения в голосе, пока Лань Ванцзи, подойдя вплотную, так, что приподнятые мыски белых сапог почти касаются разбросанных по песку спутанных волос, искоса, вполоборота разглядывает лицо убитого заклинателя. Только и одно название, что заклинатель — чтобы за деньги напустить какой-то заморенной нежити на усадьбу одного из не поладивших друг с другом купцов, да наложить проклятье на отказавшую красотку прямо на почтовой станции, силы надо мало, а ума ещё меньше. Ученик за правым плечом второго молодого господина Лань отвешивает Цзян Чэну глубокий поклон. — Глава клана Цзян, Ханьгуан-цзюнь хотел бы знать, за какие деяния вы решили судьбу этого человека без должного разбирательства. «Язык у твоего Ханьгуан-цзюня есть?» — хочется спросить главе клана Цзян, а то и просто с размаху ударить Цзыдянем по белой фигуре — так, чтобы Лань Ванцзи, надоевший за эти двенадцать прошедших лет хуже смерти, рассыпался на кусочки как ледяная статуя, но он просто разворачивается спиной и бросает своим: — Закончим здесь. Ночуем на почтовой станции. Сон не приходит. Все почтовые гостиницы похожи друг на друга: скверная еда, скверные запахи, скверная защита от посторонних звуков. — …и как тебе? — Странный. Он узнает голос нового ученика, первый раз взятого сегодня с остальными, и морщится — не хватало ещё главе, высовываясь из окна, орать на нерадивых сплетников, призывая их к порядку. — А за что наш глава его не любит? — А тебя разве уже не злит? Таскается за нами везде, или мы на него натыкаемся, даже в Юньмэне, да и сюда его точно никто не звал. Чуть что где странное, так и мы там, и он. Да ещё и взял манеру через учеников обращаться, как будто ему с главой Цзян говорить противно. Слышал ведь: «Без должного разбирательства», да еще и в белом весь как всегда, ни нитки синей, просто сама чистота и добродетель. Одно слово — ходячая скрижаль. А если они с главой что и впрямь по-крупному не поделили, то давно дело было, до меня еще. Одно ясно, что не прекрасную деву. Оба коротко фыркают сдавленным смешком. Цзян Чэн яростно дернув, чуть не срывает створку окна с петель. — Цзян Чэнлэй, Цзян Яочуан! — Окрик получается слишком яростным, под окном придушенно охают. — Я запомнил! «Запрещается обсуждать человека за его спиной», — вспоминается с глухой злостью, точно проклятый Лань Ванцзи хоть здесь, да победил. Но только здесь.