Стреляй

– Брось, дорогуша, – Баки дергает углом губ и обличающе цокает языком. Кухонные ножницы, длинные, с массивными ручками со вставками темного лакированного дерева, в руках Стива Роджерса не выглядят опасно, но и доверия не внушают тоже. Стив хмурится. Стив смотрит на ножницы так, словно, будь его воля, он с большим удовольствием постриг бы Баки щитом: уложил бы ничком на что-нибудь твердое, разложил волосы нимбом вокруг головы и рубанул со всей дури этим своим «Капитан Америка наносит ответный удар». – Даже если мы завяжем тебе глаза и свяжем руки за спиной, ты не сумеешь меня изуродовать. Это, – Баки неопределенным жестом правой руки показывает на свое лицо, – ничем не изуродовать, Роджерс. Даже твоими кривыми лапищами. Стив хулиганисто хмыкает и ощутимо расслабляется. Дергает Баки за волосы где-то у уха. Потом наклоняется и мажет губами по ушной раковине. Шепчет заговорщицки, деланно-обеспокоенно: – Даже не знаю, Бак. Может, после стрижки отведем тебя к окулисту? Я начинаю переживать за твое восприятие реальности. Баки смеется. Баки откидывает голову назад и блаженно жмурится, стоит только Стиву запустить пальцы ему в волосы и помассировать затылок. Его клинит, и клинит намертво, секунд через сорок: когда на полу ванной уже лежит несколько длинных темных прядей. Когда Стив наклоняется поцеловать его в затылок. Холодные металлические лезвия касаются задней стороны шеи. Неважно, как ты выглядишь, Солдат, напоминает себе Баки. Винтовка не станет стрелять дальше или точнее, если обмотать ствол елочной гирляндой и мишурой. В два движения выбитые ножницы входят цели в правое плечо по самую рукоять. Это странно, думает Солдат, что почти нет крови. *** Однажды война заканчивается, и они снимают квартиру в Бруклине: окраина, одичание, хрестоматийно красный кирпич, потерявший от времени остроту цвета – все, как и грезил Стив. Две спальни, светлая кухня и ванная комната такого размера, что в ней можно разбить лагерь минимум на пятерых – как и грезил Стив. Высокие потолки, огромные окна. У девочки-агента горят глаза, пока она показывает им квартиру. У девочки-агента на ногах белоснежные мягкие балетки, и она буквально летает, едва касаясь носками светлого ламината. Она знает все: о районе, о соседях, о том, что гастроном в соседнем доме сам печет хлеб и он «ну просто объедение». Когда они заканчивают с осмотром, Стив спрашивает Баки: – Тебе здесь нравится? Он волнуется и надеется на положительный ответ, Баки читает это по сцепленным в замок пальцам. По вертикальной морщинке поперек лба. Ему очень хочется, чтобы Стив улыбнулся. Прямо сейчас и – ему. Баки думает: последний этаж и есть доступ на крышу. Это больше плюс, чем минус, но лучше держать ухо востро. Баки думает: при необходимости можно уйти через окно, у соседей двумя этажами ниже просторный балкон, хватит места, чтобы загасить прыжок перекатом. Баки думает: добротная мебель светлого дерева может при необходимости стать неплохим щитом, еще ею можно будет подпереть дверь. Баки думает: тепло, сухо, крыша над головой – хорошие условия хранения. – Да, – говорит он. – Да, мне здесь нравится. Он подарит Стиву мольберт, и они поставят его на кухне. Там, где светлее всего. Стив улыбается. *** Баки снится не холод даже, но отсутствие тепла, и это еще хуже, потому что холод ты хотя бы имеешь право ощущать. Кошмары будят Баки и будят Стива сразу за ним: иногда реже, иногда чаще. Баки снится не война, но время сразу после нее – муторное, гулкое, выцветшее, как старая фотография, рябящее по краям. Снится невозможность ощутить собственное тело, непривычка к тяжести протеза. Неприятные мурашки вдоль позвоночника. Баки снится отдача от выстрела: легкая от дамского револьвера, помещающегося в ладонь, серьезная от крупного калибра. Баки снятся чужие руки на теле: бесцеремонные и вездесущие, они разбирают его на части, они чистят его до скрипа, они помещают его в очередное временное хранилище и фиксируют ремнями, а потом становится так холодно, что поджимаются пальцы на ногах. Потом он перестает чувствовать и пальцы на ногах тоже. Больше всего Баки нравится, когда ему снятся руки Стива. Осторожные в прикосновениях, но уверенные и горячие. Господи, какие восхитительно горячие у него руки. Эти руки вынимают Баки из кошмара, как руки матери вынимают младенца из колыбели. Зимний Солдат был дитя холодной войны и колыбель у него была страшная. Зимний Солдат был создан и взращен оружием, но пока это оружие находится в восхитительно горячих руках Стива Роджерса, Баки плевать. Стив касается его осторожно и легко: самыми кончиками пальцев обводит губы и скулы, потом притягивает в успокаивающе тесном объятии ближе к себе, а после снова возвращается к лицу. – Привет, – шепчет Стив, когда кошмар окончательно отступает, и Баки наконец может разглядеть его сквозь завесу остро слипшихся ресниц. Его собственное лицо все мокрое и – у Стива в ладонях. Ссохлись губы, и приходится приложить усилие, чтобы их разъединить. Язык во рту как наждачка, а еще огромный и неповоротливый. – Плохой сон? – Привет, – хочет ответить Баки, но получается больше похоже на растерянное глухое ворчание. Стив трется носом о его нос, а потом очень нежно целует в щеку. *** Первым делом Стив снимает с него маску. – Это почти как разобрать и почистить винтовку, – устало шутит Баки. Тело ватное, и нет сил вообще ни на что: Баки едва дошел, нет, дополз до квартиры. Они оба едва доползли. – Только масштаб побольше. Он почти ждет, что Стив разозлится, или уйдет в глухую оборону, или начнет спорить. Стив не делает ничего из этого. Стив выглядит сосредоточенным и полностью поглощенным процессом: пряжки на тактическом костюме Баки щелкают одна за другой под его уверенными ловкими пальцами, липучки открываются с коротким неприятным звуком. Ремни, куртка, тонкий, облегающий как вторая кожа бронежилет за авторством Тони Старка. Стив прекрасно знает, где Баки носит оружие, знает даже о тех нычках, о которых знать не должен, он разоружает Баки с ловкостью заправского фокусника: нож тут, нож там, автомат, еще один, черт, Бак, а это тебе на кой ляд? – Меня крупным калибром не напугать, – спустя время, по-прежнему сосредоточенный на процессе, возражает Стив, и Баки даже не сразу вспоминает, к чему это он. Стив продолжает раздевать его споро и аккуратно, и в этом нет ни капли сексуальности. Он опускается на колени, чтобы расшнуровать Баки высокие ботинки; потом, когда Баки, покорный его рукам, поднимает одну за другой ноги, снимает ботинки вместе с носками. Следующие на очереди наколенники и штаны. В последнюю очередь Стив отсоединяет его металлическую руку, и на секунду Баки захлестывает привычной истошной паникой. Стив оставляет на нем белье, но Баки все равно чувствует себя обнаженным. – Тише, – просит Стив, и звучит он устало. – Все хорошо. Все хорошо, я с тобой. Понемногу паника уступает место смирению. Потом – облегчению. Они делают это не впервые, и каждый раз с Баки творится что-то странное. Он просит сам, всегда просит Стива об этом сам, но потеря руки, потеря минимум трети боевого функционала в первые несколько минут кажется ошеломляющей. Она восполняется: ощущением собственной не-опасности, выравнивающимся дыханием, аккуратными прикосновениями Стивовых рук. Оставшиеся на плече пластины тихо щелкают, двигаются и наконец смыкаются, пряча безобразное месиво из проводов, трубок и стальных тросов. Баки остается однорук, оголен, как зачищенный провод, но защищен вдруг надежнее, чем на поле боя, облаченный в кевлар и металл. У Стива задумчивый, измученный вид – миссия выдалась долгая, препаршивая. Баки очень хочется сделать что-нибудь и для него тоже. Он редко прикасается к Стиву первым, и, наверное, зря, потому что Стив так восхитительно податливо раскрывается под его губами и языком, так сладко стонет. – Спасибо, – шепчет он, когда Баки почти сразу отстраняется. Вероятно, чтобы вернуть услугу и раздеть его одной только рукой, потребуется много времени. Хорошо, что они никуда не спешат. *** Иногда Баки снится и война тоже, и Баки – черт, только не подумайте, что он совсем уж псих – нравятся такие сны. Цветные, местами смазанные, они повторяют его память, культивируют ее, вытаскивают на поверхность то, что, как он думал, было утеряно единожды и навсегда. Баки снится Европа, такая кукольно хорошенькая в сравнении со Штатами, снятся Командос, снятся долгие изнурительные переходы на своих двоих. Мокрые ледяные ноги, скудный паек, такие красивые девушки в увольнительных. Снится Стив. Баки снится, как однажды (больше чем однажды, на самом деле, много больше) он молился, прижимаясь щекой к нагретому на солнце прикладу, и винтовка в его руках пела, и пули ложились по ветру и попадали точно в цель и никогда – мимо. Было так жарко, так пиздецки жарко во всех имеющих право существовать смыслах, что Баки думал: в этот раз они не уйдут отсюда живыми. Точно не все. Баки думал: пусть уйдет хотя бы Роджерс. На своих двоих, закинув идиотский щит себе за спину. Баки думал: пожалуйста, черт тебя дери, иже еси на небесех. Они выжили, выжили все не иначе как чудом, и к этому идиоту, грязному, вымотанному, едва дышащему от адреналина и боли в разбитом лице и простреленном правом плече, со своей позиции Баки несся почти бегом. Стив снял тогда со своей огромной глупой головы шлем и оказался почти смешным, как будто разделенным надвое. Всю нижнюю половину его лица покрывал толстый слой копоти вперемешку с кровью, и чистая кожа там, где ее скрывал шлем, выглядела неестественно светлой на контрасте. – Эй, чудовище! – подлетев вплотную, ляпнул Баки. Он запыхался и беспорядочно хватал ртом стылый осенний воздух. Было холодно несмотря на ранний октябрь, опавшая листва, схваченная первым морозцем, сочно похрустывала под тяжелыми шагами. Стив улыбнулся ему шало, а потом выкинул вперед руку и взялся за ствол закинутой на плечо винтовки. Потянул на себя и, не отрывая взгляда от Баки, коснулся губами дула. Выдохнул рвано, тут же смутившись своего порыва, и сказал: – Спасибо. Семеро? Баки хотел спросить: куда, идиота ты кусок. Хотел сказать: она же еще теплая после пальбы, и помнит пули, которые спасли твою жизнь, забрав чужие взамен, и на вкус как порох и оружейное масло. – Я перестал считать на десятом, приятель. Не перестал. Семнадцать. Их было семнадцать, приятель, но, знаешь, каждое нажатие на спусковой крючок того стоило. Я бы убил еще дважды по столько же сраных нацистов только ради того, чтобы ты выбрался отсюда живым. Трижды по столько же, чтобы ты выбрался отсюда живым и однажды прикоснулся ко мне вот так же: коротко и целомудренно, оставляя следы крови и сажи с губ. Я буду твоим идиотским щитом, если позволишь. Твоими огромными тяжелыми кулаками. Твоим острым языком. Любым оружием, которым ты только решишь сражаться. Я буду этой винтовкой в твоих руках до конца отведенных дней. Стреляй. *** Они завершают начатое, когда рана от ножниц у Стива на плече заживает, выцветает до светло-желтого синяка, и Стив его да, все-таки уродует. – Был неправ, – признает Баки, скептически разглядывая в зеркале свою новую прическу. Господи, он выглядит, как пекинес, которого долбануло электрошоком. Стив, стоящий с ним плечом к плечу, не выглядит ни пристыженным, ни хоть сколько-нибудь расстроенным. Разводит издевательски руками. – Ну, хоть к окулисту вести тебя не придется. Когда прошлой ночью Баки, извиняясь, целовал Стива в плечо, туда, куда сам же и ударил проклятущими ножницами, Стив под ним сладко и протяжно стонал и просил еще. Обнаженный, раскинувшийся на сбитых простынях, он позволял Баки брать себя размашисто и сильно. Его ноги обнимали Баки, его рука была у Баки в волосах. Стив сильнее вжимал его лицом себе в плечо, и Баки снова влажно целовал его светлую, гладкую, такую идеальную кожу. Оружие, знал Баки твердо, умеет только ранить, и никогда – зализывать нанесенные раны. Оружие, знал Баки, нельзя простить, а Стив его простил, потому что плохие дни случались и еще случатся у них у обоих. – Знаешь что? – Баки морщится, потом улыбается своему отражению и отражению Стива заодно, потом проводит рукой по волосам. – Нет. Мне даже нравится. И вот теперь Стив выглядит почти пристыженным. То-то же. – Чего? – Говорю, мне нравится. Смело, свежо. – Ты ебанный псих, Барнс, ты в курсе? Ебанный псих, да. Стив неверяще, счастливо смеется. Пихает его локтем в бок, а потом тянется поцеловать в криво выстриженный висок. Баки и в самом деле нравится.