Два в одном

Военная карьера коммандера Шепард строилась на её живучести. Шепард трезво оценивала свои способности: она была талантливым биотиком, толковым штурмовиком и рассудительным офицером, однако таких у Альянса Систем хватало с избытком. Что по-настоящему выделяло её среди сослуживцев, так это умение выживать — и, выживая, достигать поставленных командованием целей. Шепард выжила на Мендуаре, захваченном батарианскими рейдерами — с этого всё и началось. Бомбёжки, десанта и первой волны охотников за рабами ей удалось избежать по чистой случайности: Джейми Миллиган позвал её полюбоваться на водопады Киттинг, но как-то так получилось, что любовались они разве что на заднее сидение его внедорожника. Миллигана, правда, и это не спасло — конечно же, они, шестнадцатилетние идиоты, не могли остаться в стороне и, когда взрывы затихли, вернулись в город, где парень Шепард получил заряд дроби в грудь, а сама она — бесценный жизненный опыт и трофейный “Палач”, отобранный у убитого рейдера. На руинах колонии Шепард пряталась от батарианцев четыре дня, доведя счётчик убитых до трёх — первого прикончили удачная биотическая атака, короткий полёт и столкновение с антикварным прилавком продуктового магазина, где они с Миллиганом пытались пополнить запасы; двух других добил дробовик. Шепард выжила и сохранила свободу — сумела продержаться, пока прибывший на Мендуар патруль Альянса не истребил остававшихся на планете работорговцев, и через два года, пройдя все проверки, записалась на службу. Психика у неё была крепкая, даже армейским мозгоправам было не за что зацепиться, а воля — и того крепче. Долгие годы всё у Шепард шло гладко, размеренно — насколько гладкой и размеренной можно считать карьеру кадрового военного. Она училась, в положенный срок получала новые звания и оттачивала искусство выживания до бритвенной остроты — пока рутинная разведывательная миссия на Акузе не кончилась катастрофой. К встрече с молотильщиками отряд оказался не подготовлен: им не хватало огневой мощи, чтобы справиться с такими противниками. Твари раскидывали транспортники и сминали солдат, как упаковочную бумагу; их кислота прожигала броню, и вместе с ней, изъеденной, сходило пластами мясо, шипели и лопались кости — смерть становилась радостным избавлением. Но Шепард — выжила и сумела добраться до точки высадки, пусть даже визор оплавился и потерял прозрачность, а выбитая из сустава левая рука повисла плетью. Из пятидесяти бойцов уцелела она одна. Стоит ли удивляться, что командование заметило и Шепард, и её феноменальную живучесть — и захотело использовать их по полной программе? Ценными ресурсами Альянс Систем никогда не разбрасывался. Новые миссии, каждая — опаснее предыдущей; новые звания, программа N7, вступление в ряды Спектров, собственный корабль, а после — нашествие гетов, битва за Вермайер, битва за Цитадель… Шепард, не изменяя себе, выживала; правда, цели по большей части ставила самостоятельно, но так было даже лучше — свобода от альянсовского протокола пришлась ей по вкусу и развязала руки. Живучесть коммандера распространилась на весь экипаж “Нормандии”: чужие смерти почти не подкармливали ей “комплекс вины выжившего”, как называли это армейские мозгоправы. Конечно, не обошлось без потерь, но если учесть, через какой ад “Нормандии” довелось пройти, это было, пожалуй что, неизбежно. Шепард улыбалась на камеру, уверив, наверное, всех, даже себя, в собственном бессмертии; она оказалась довольно киногеничной — ещё один полезный талант, — хотя даже это не помогло убедить Совет, что угроза Жнецов реальна. Шепард не теряла присутствия духа, но в мирное время ей приходилось тяжко: умение выживать было её величайшим талантом, но чтобы перетянуть на свою сторону общественное мнение, этого оказалось недостаточно. У Алкеры ни Шепард, ни “Нормандия” не выжили: атака Коллекционеров замарала ей безукоризненный послужной список, сломала эту стройную и красивую систему; сломала и саму Шепард — от её тела мало что уцелело. Смерть от разгерметизации скафандра — скверная штука. Тогда, выброшенная в открытый космос, она понимала, что шансов выжить уже не осталось, что некому будет её подобрать — и всё равно уцепилась за вбитые в учебке процедуры, поборола порыв задержать дыхание и выпустила из лёгких воздух: знала, что иначе их разорвёт. Несмотря на удушье, Шепард чувствовала странное умиротворение. Она спасла всех, кого могла спасти, и получила в награду десять секунд ускользающий ясности и звёзды — холодные, гаснущие вместе со зрением. Смерть, которую она пережила, была даже скучной, совсем не зрелищной: Шепард не превратилась в ледышку и не разбилась в мелкую крошку; её вены не взорвались, а глаза — не вытекли из орбит. Всё самое интересное произошло с её телом после того, как она потеряла сознание — у гипоксии нашлись свои преимущества. Шепард не выжила, но и это её не доконало: “Цербер” собрал её по кусочкам, напичкал кибер-имплантами, стёр старые шрамы и расчертил кожу новыми, зловеще горящими красным — а потом вдохнул жизнь и задал новую цель. Коммандеру Шепард, конечно, пришлось непросто, но психика у неё была крепкая, а воля — и того крепче. Разорённые колонии в системе Терминус взывали о помощи, воскрешая в памяти пережитое на Мендуаре. Шепард не могла бросить их на произвол судьбы. Не могла она и довериться Призраку, зная о том, какую роль в случившемся на Акузе сыграли его цепные псы; но доверия он и не требовал — а дарёному кораблю, как известно, в зубы не смотрят. “Цербер” собрал не только коммандера Шепард, но и новую “Нормандию” — более быструю, мощную и лучше оснащённую; собрал ветеранов, переживших Алкеру — тех, кто не побоялся встать под знамёна печально известных экстремистов, — и позволил их капитану “апгрейдить” и экипаж, и корабль. Не самые скверные условия труда, как ни крути, и Шепард не роптала в открытую. Она вела своё расследование, боролась с Коллекционерами, старательно выживала — и даже представить себе не могла, что доконают её турианские гениталии. Беда подкралась, откуда не ждали. Ещё тогда, на первой “Нормандии”, до смерти и до воскрешения, Шепард Гаррусом дорожила. Прежде у неё выдавалось не так уж и много возможностей общаться с представителями иных рас, и читать малоподвижные турианские лица, покрытые костяными щитками, было непросто. Но с Гаррусом они быстро нашли общий язык. Шепард нравились его жёсткость и принципиальность, его готовность идти на риск и отличное чувство юмора — и нравился он сам, чего уж лукавить. Гаррус Вакариан был прекрасным бойцом, надёжным соратником и хорошим другом. Встретившись с Шепард после “воскрешения”, он её первым из старых товарищей выслушал — хотя буквально на днях потерял весь свой отряд, лицом тормознул ракету и находился не в лучшей форме, — понял и принял причины, по которым она сотрудничала с Призраком, и вызвался прикрывать ей спину. Биться бок о бок с тем, кто знал её до проекта “Лазарь”, было... здорово: напоминало Шепард о том, что под заново нарощенной, на нано-уровне укреплённой кожей она оставалась прежней. Гаррус говорил, что ещё тогда, на Омеге, через снайперский прицел он узнал её — по пластике, по излюбленным приёмам, по дерзости, с которой она бросалась в атаку, — и Шепард на время забывала о том, что лицо в зеркале кажется ей чужим, рыжие волосы — слишком тёмными, а тело — тесным, как севшая после стирки футболка. Им с Гаррусом вообще было о чём поговорить и о чём помолчать: их связывали общие победы, родственные убеждения и один на двоих синдром выжившего. В бою они понимали друг друга без слов, а после привычно обменивались шутками на грани фола — в “Молоте”, на капитанском мостике и даже в столовой, никого и ничего не стесняясь. К этому быстро привыкли и принимали как должное — в том числе и церберовская часть экипажа. По крайней мере, никому не пришло в голову намекнуть, что Шепард испытывает к Гаррусу особенный интерес, даже когда она заявляла, что за тот восхитительный выстрел по преторианцу готова отдать ему руку и сердце — или в шутку пыталась подсчитать, сколько впечатлительных подростков выдавливают на голографию Архангела свои тюбики зубной пасты… Ну, или церберовцы были достаточно воспитаны, чтобы не говорить об этом вслух — и думали, что лучше считать коммандера легкомысленным и немного вульгарным солдафоном, чем неумело флиртующей ксенофилкой. На самом деле Шепард и сама не понимала, насколько далеко зашла — аккурат до того момента, когда шутки про снятие напряжения, спарринги и горизонтальное танго неожиданно не переросли в серьёзное предложение, а ей совсем не хотелось взять свои слова назад. Но даже тогда Шепард не подозревала о нависшей над ней опасности: бомбу — в виде “советов по межвидовой копуляции” — сбросил на неё Мордин. Шепард совершенно не удивило, что тот был в курсе того, что именно связывало её с Гаррусом: иного от бывшего оперативника ГОР она и не ожидала. Мордин явно решил развлечься за их счёт, но злиться было решительно невозможно. Шепард и сама отлично повеселилась, когда старый саларианец предложил запастись обезболом, гипоаллергенной смазкой и антигистаминными, пообещал прислать ей справочные материалы и поделился врачебной мудростью — которая по большому счёту сводилась к “не глотай, а то можешь загнуться от анафилактического шока”. Она и думать забыла об этом неловком, но по-своему забавном разговоре... А потом Мордин, верный своему слову, и правда прислал ей справочные материалы, и вот тут-то Шепард впервые всерьёз пожалела, что всю жизнь была таким целеустремленным, дисциплинированным и осторожным кадровым военным. Познания Шепард в турианской анатомии были довольно-таки специфическими и ограничивались тем, что она почерпнула в учебке. Подробные, наглядные схемы и макеты, на которых были указаны наиболее уязвимые для атаки зоны, накрепко отпечатались в памяти. Шепард умела выламывать шпоры и мандибулы и знала, что турианцев бить между ног бесполезно, потому что в состоянии покоя их гениталии надёжно укрыты костяными щитками. Для офицера Альянса Систем и даже Спектра Совета этого было более чем достаточно. Когда Шепард, терзаемая дурными предчувствиями, прогрузила “справочные материалы” от Мордина на дата-пад и открыла первую страницу, то поначалу почувствовала облегчение: её встречала до боли знакомая и родная схема… Однако рядом с “турианским самцом в состоянии покоя” обнаружился “турианский самец в состоянии возбуждения”, с пометкой “ближайший земной аналог — гемипенисы рептилий” сбоку, и вот тут-то Шепард впервые поняла, во что вляпалась. Как оказалось, турианские юноши выдавливают свои тюбики зубной пасты с двух рук. За костяными щитками таилось два члена — два тонких, недлинных, покрытых маленькими шипами пронзительно-синих члена. Шепард отодвинула дата-пад и помассировала виски: к такому жизнь её не готовила. Не то чтобы ей никогда не было любопытно, как оно там, у других рас, но любопытство такого рода — выраженное в открытую — в армии не приветствовалось. О приватности не могло идти речи: начальство мониторило всё, в том числе и историю поиска, и Шепард предпочитала не рисковать — любая подозрительная активность могла бы похоронить её карьеру. Незнание было проще и безопаснее. По части приватности с “Цербером” было не лучше — скорее наоборот. Шепард не сомневалась, что милая, улыбчивая Келли Чемберс сливала Призраку всё, до чего могла дотянуться, но когда злополучные “справочные материалы” оказались изучены вдоль и поперёк, пришла пора изнасиловать поисковик. Шепард было плевать на то, что подумают об этих запросах любые (не)заинтересованные лица — проблемы логистики занимали её куда больше, чем репутация среди церберовцев. Возможно, Призрак спал бы спокойнее, если бы никогда не узнал, что воскрешённая им “героиня человечества” хочет отдаться товарищу-турианцу — но это были его проблемы. Проблемой Шепард, впервые за тридцать лет познакомившейся с удивительным внутривидовым разнообразием турианских мужских гениталий, было придумать, как бы поделикатнее разузнать, есть ли у Гарруса крючки для сцепления с клоакой. Что значат в сравнении с этим какие-то Коллекционеры? Ха, ерунда! Вопрос про крючки Шепард так и не сформулировала, зато сдала у Мордина тесты на аллергены — терять ей стало уже совершенно нечего, а обратиться с таким к Карин было выше её сил. Смерть от контакта с декстроаминовым генетическим материалом ей, кажется, не грозила, но антигистаминными Шепард всё равно запаслась, как и кое-какими другими медикаментами — так, на всякий случай. Она никогда бы не дожила до этого момента, если бы не продумывала заранее пути к отступлению. Наверное, не будь это Гаррус, их с Шепард неловкие переминания на личном фронте превратили бы совместные миссии в катастрофу, сравнимую с той, что произошла на Акузе. В Альянсе недаром были строго запрещены неуставные отношения между командующими офицерами и их подчинёнными — подобное чертовски осложняло совместную работу и очень мешало объективно оценивать ситуацию. Но как бы то ни было, а Гаррус оставался Гаррусом, и они с Шепард по-прежнему понимали друг друга без слов — в бою и вне боя. Под кульминацию для неловких переминаний была назначена ночь перед атакой на базу Коллекционеров. — Одно из двух — или нас ожидает ночь, которую мы никогда не забудем, или ужасающий межвидовой кошмар, — отшучивался Гаррус, нервно подёргивая здоровой мандибулой. — И в последнем случае нам срочно понадобится бой с Коллекционерами — просто чтобы отвлечься. То есть, в любом случае исход благоприятен. Шепард была на все сто с ним согласна — она и сама сильно нервничала. Не только и не сколько из-за непривычной турианской оснастки: будь это кто-то другой, она бы просто-напросто соскочила с крючка; и правда, прислушавшись к совету товарища, нашла бы “кого-нибудь ближе к дому”, но Гаррус... Всякий раз, дойдя в своих размышлениях до этого места, Шепард старательно себя обрывала — им обоим ни к чему были лишние сложности. Когда в ночь перед боем они с Гаррусом встретились в капитанской каюте, лишние слова им тоже были без надобности. Они оба хотели хоть что-то сделать правильно — и этого оказалось достаточно. Первый их поцелуй был турианским: простое, целомудренное по человеческим меркам касание лбами. Второй — уже человеческий; медленный, обстоятельный, точно разведка на незнакомой местности: рот — жёсткий и неуступчивый, а язык — длинный, гибкий и ловкий, и он скользил у неё во рту, обжигая губы, приминая, прижимая их к жёстким и неуступчивым костяным пластинам — так, что отчётливо ощущался контраст между чистой левой половиной и правой, посечённой шрамами, — ласкал, поддразнивая, её язык, и всё было... странно, и непривычно, и всё-таки — правильно, просто, естественно, как дышать… Отстранившись, Шепард коснулась его здоровой щеки, тёплой и гладкой, и пальцами обвела синеву колониальной метки. Подсветка аквариума омывала всё бледным голубоватым сиянием, холодный искусственный свет бликовал о стекло и, преломляясь, серебрился у Гарруса на лице... Шепард вздохнула и отняла руку. Визор Гарруса считывает её учащённый пульс, так ведь? Его самого как никогда тяжело было читать. — Ты как всегда умеешь впечатлить начальство, Вакариан, — сказала она, улыбаясь. — По шкале от одного до десяти, как вы оцениваете эффективность проделанной работы, коммандер? Шепард нахмурилась, изображая раздумья. Кажется, она в первый раз видела Гарруса в гражданском, и грех было не воспользоваться моментом — теперь, когда он наконец перестал суетиться, — и не рассмотреть, как тот выглядит без брони: непривычно, да, но по-своему интересно. — Слишком малая выборка, — сказала она наконец. — Думаю, нужно продолжить исследование. — Тогда пойдём? — Гаррус махнул рукой вглубь каюты. — Не могу, когда твои рыбки смотрят. Фыркнув, Шепард кивнула, и всё на какое-то время откатилось к привычному сценарию: дойти до кровати, раздеться — быстро, по-военному чётко, — сложить и убрать одежду... Она не оставила на себе даже белья. Мысленно Шепард оправдывалась тем, что и человеческие мужчины не всегда понимают, как справиться с бюстгальтером, но на самом деле действовала не думая — начав раздеваться, просто стянула всё. Нервничала, и в голову лезла всякая чушь: хорошо, что заранее расчистила плацдарм и удалила лишнее. Для турианца это, наверно, было бы странно — волосы на лобке... Немного спасало то, что нервничала и оголялась не она одна: если знаешь, куда смотреть, чуть заметное подрагивание мандибулы скажет всё и без слов. Гаррус оставил себе только бандаж, поддерживающий подживающую правую щёку; даже визор впервые снял — и оттого выглядел по-настоящему голым. Улыбнувшись, как она надеялась, ободряюще, Шепард позволила взгляду скользнуть от лица на новую, неизведанную территорию. Гаррус был одновременно похож и не похож на “турианского самца в состоянии покоя”. Его изящный и мощный силуэт казался каким-то более ладным, чем у “кузнечиков” на картинках, а серебристо-палевый панцирь красиво контрастировал с песочного цвета кожей. Модели в учебке были сплошь коричневыми — и гладенькими, точно отполированными и умащёнными маслом; глядя на бугрящуюся свежими шрамами шею, на неровные, чуть поблескивающие металлом края реконструированного Карин костяного воротника, Шепард, кажется, впервые поняла, как близок Гаррус был к смерти — тогда, на Омеге. Однако он тоже умел выживать — у них вообще было куда больше общего, чем виделось на первый взгляд. Шепард шагнула вперёд, коснулась его шеи: кожа, что выглядела жёсткой и грубой, оказалась плотной, но нежной, чуть бархатистой на ощупь — как замша. Пальцы немного подрагивали, и Гаррус наверняка это заметил. — Я не знаю, с чего начать, — призналась Шепард; всё содержимое справочных материалов резко вылетело из головы. — Думаю, у меня в запасе найдётся пара-тройка идей, — откликнулся Гаррус, и Шепард с готовностью передала ему инициативу. Она никогда не стала бы таким хорошим офицером, если бы не умела эффективно делегировать полномочия. Идеи у Гарруса были очень и очень правильные: он подхватил её — сто сорок фунтов матёрого штурмовика, — поднял и усадил на кровать, удачно высокую: стандартная альянсовская была бы для них низковата, но церберовская вольница снова пришлась к месту. Шепард откинулась назад, полулегла, опираясь на локти, чуть развела ноги — а Гаррус опустился перед ней на колени... да так и замер. — У меня что-то на лице? — спросила, натянуто улыбаясь, Шепард, когда молчание тревожно затянулось; ракурс был не самый удачный, чтобы разбираться с и без того сложной турианской мимикой: угадать, о чём Гаррус думает, не получалось. — Нет, просто ты… такая раскрытая, — проговорил он медленно, плавно, с чем-то, похожим на благоговение; голос вибрировал будто сильнее обычного, и гул субгармоники отдавался у Шепард в низу живота. — С турианками приходится попотеть, чтобы хоть вполовину к такому приблизиться. — Ну, что я могу сказать, Гаррус Вакариан, — протянула Шепард, не в первый раз спрашивая себя, не слишком ли плоско звучит для него её человеческий голос... и, подмигнув, заявила: — Меня зовут командир Шепард, и ты — мой любимый турианец на Цитадели. Смех его, густой и богатый, искристый, словно шампанское, ещё больше её раззадорил. Гаррус подался поближе, и Шепард, чуть приподняв бедра, закинула щиколотки ему на плечи — неспешно и аккуратно, чтобы случайно не растревожить раны. — Такая раскрытая... Он коснулся её одним пальцем — длинным, изящным и с аккуратно спиленным когтем; обвёл её губы — внешние, внутренние, влажнеющие на глазах, — и снова застыл. — Нравится зрелище? — усмехнулась Шепард. Вместо ответа Гаррус взял её за ноги и потянул на себя, поднимая выше, корректируя угол — и наклонился, прижался лицом. Язык, предсказуемо великолепный, вторгся, раздвинув губы, быстро, дразняще огладил влажные от возбуждения складки, и Шепард не выдержала, вздрогнула, хрипло вскрикнув, и дёргнула бёдрами, размазывая влагу Гаррусу по лицевым пластинам — язык его выскользнул, прошёлся по Шепард широким прощальным мазком... Она, возмущённая такой вольностью, протестующе застонала и, вскинув бёдра, вновь подалась вперёд, навстречу частому, прерывистому дыханию и языку — синему, сильному, длинному и восхитительно гибкому. Гаррус принялся за работу, и всё было — снова — одновременно знакомым и ни на что не похожим, и то, как он мелкими, частыми мазками вылизывал её, как оглаживал клитор — легко, почти невесомо, почти издевательски выписывая круги вокруг цели, — то, как и сам он… мурчал, и как сладко вибрировал его двухтональный голос, исторгало из горла Шепард протяжные, влажные стоны. Она не могла и не хотела сдерживаться — не здесь, не сейчас, не перед ним. Шире разведя ноги, сильнее прижимаясь к его лицу, плотнее обхватывая Гарруса бёдрами, Шепард упивалась каждым касанием: контраст его языка внутри, жёстких мандибул и бандажа на внутренней поверхности бёдер, пальцев, поддерживающих её, царапающих ягодицы... Он отстранился, проигнорировал протестующий полувсхлип — на что-то членораздельное её уже не хватало, — но томил недолго: пристроил к выемке между шеей и воротником её левую ногу, высвободив себе одну руку, и засунул в неё палец, прекрасный, проворный и плотный турианский палец, а Шепард, подавшись навстречу, легко его приняла, вобрала почти что на всю длину, сжалась вокруг, насаживаясь голодно и жадно — и тут вдруг его язык, благословенно длинный и гибкий турианский язык, юркнул вперёд и очертил ей клитор. Шепард почти захлебнулась — собственным стоном, бесстыдным и жадным, и жаждой, одной на двоих, и этим новым, ни с чем не сравнимым ощущением, — а Гаррус, не вынимая пальца, запустил внутрь ещё и язык, обвёл им свой палец, и всю её, изнутри, выпивая до дна, и — заполняя, переполняя до самого края, а Шепард было так хорошо, так удивительно правильно, что сейчас... — О, боги, — хрипло выдохнула она. Ноги, желейные, бессильно соскользнули вниз. — Десять из десяти, — сообщила Шепард, немного придя в себя. В каком-то смысле это был её первый секс — в новом, восстановленном теле, — и в сравнении с предыдущим дебютом нынешний и правда казался божественным. — Кажется, теперь моя очередь откалибровать тебе пушку. Шутливо попререкаясь о святости калибровок, они всё-таки поменялись местами: Гаррус устроился на кровати, а Шепард — перед ним, на коленях. С восторгом она обнаружила, что защитные пластины чуть разошлись, приобнажая мягкую нежно-синюю плоть, проглядывающую теперь из-под покрытой чешуйками паховой складки. Ещё одна логистическая задачка: Шепард не могла вылизать Гарруса так, как сделала бы турианка, её короткий и плоский человеческий язык был для такого не предназначен. Но зато у неё — мягкие, подвижные губы и щёки, совсем не такие опасные зубы, иное строение рта… Как это будет? Что, если с напором провести языком по границе чешуек и кожицы — и захватить губами, слегка потянуть, посасывая, приотпустить, чуть поддразнивая зубами, и напряжённым кончиком языка расчертить этот путь сверху донизу? И она принялась за дело. Гаррус поощрял её хриплым, волнующим “Шепард”; пальцы в её волосах перебирали (не) слишком тёмные рыжие пряди, царапали кожу на голове, а под её целеустремлёнными человеческими губами с каждым мгновением оживало и распускалось подобно цветку, высвобождалось наружу... Шепард чуть отстранилась, чтобы полюбоваться плодами своих трудов, и у неё перехватило дыхание. Членов и правда было два, и вживую они выглядели совершенно невероятно — даже по меркам их с ног на голову поставленной галактики, где прекрасные синие девы с тентаклями на голове заводят детей от церебрального секса, рабы древней расы роботов-Жнецов собирают мясное сырьё в колониях Терминуса, а коммандер Шепард работает на “Цербер”. Членов и правда было два, и первым делом Шепард беззвучно вознесла хвалу всем сопричастным божественным силам, земным и палавенским: у Гарруса нет никаких крючков, лишь небольшие и — она осторожно коснулась пальцами — гибкие, мягкие шипы на головках. Парные члены — похожи, как близнецы-братья, каждый — вроде бы и короче, толще обычного человеческого, но отчего-то казался... изящным? Кожа на вид — тонкая, нежная, почти прозрачная, и сами они точно светятся изнутри — синие, контрастирующие с серебристо-палевым панцирем так же красиво, как элегантные, строгие колониальные метки на лице. — Нравится зрелище? — вернул её вопрос Гаррус. Он казался таким же неуверенным и напряжённым, какой и она была ещё так недавно. Шепард кивнула, в ускоренном темпе прокручивая выкладки по логистике и справочные материалы: одновременно у турианца действует только один член, второй скорее мешает... Для человеческой любовницы, не для турианки — у тех куда больший выбор удобных, надиктованных эволюцией поз. Впрочем, первый после эякуляции почти сразу втягивается обратно, и Шепард заранее просчитала, что для них будет лучшим вариантом. — Держись, Вакариан, — пригрозила она. — Я собираюсь привить тебе человеческий фетиш. Он засмеялся — пожалуй, радостно, хотя в субгармонике отчётливо сквозила нервозность, — а Шепард, прикинув, наметила себе правый член. У самого основания, на границе с паховыми чешуйками — даже у “турианского самца в состоянии возбуждения” яйца не показывались наружу, — Шепард коснулась синего, леденцово-яркого члена губами и невесомо поцеловала, прислушиваясь к своим ощущениям. Кожа была — нежная-нежная, мягкая и горячая, куда горячей, чем она ожидала, и Шепард прижалась щекой, вдохнула его густой, но лёгкий и свежий запах: лето, река, бегущая с гор; нагретые солнцем камни... Она отстранилась, лизнула широкую, покрытую шипами головку и обхватила её губами, и Гаррус коротко, хрипло выдохнул. Такого турианка ему никогда не предложит! Шепард взяла его глубже, и головка скользнула по её языку, мешая слюну с предсеменем. Вкус оказался... не то чтобы неприятный, но всё же какой-то чудной — чуть кисловатый, вяжущий, странно пьянящий. Ничего похожего она ещё не пробовала, и Гаррус, кажется, не пробовал тоже, и Шепард взяла его целиком, до самых чешуек, до дрожи, до сорванных хриплых стонов, звучащих словно бы не двумя, а десятками тонов. Гаррус, поначалу выдерживая размеренный ритм, быстро сорвался, начал толкаться резко и беспорядочно, и Шепард, дурея от этого вкуса, от тёплого запаха, от пальцев в её волосах, втягивала щёки, посасывала, ласкала его языком, горлом, губами, ласкала отчаянно, жадно, пылающе-алой щекой прижимаясь к покрытому костяными щитками бедру, руками скользя по гибкой, обманчиво-тонкой турианской талии — там, где из-под прочных защитных пластин проступала песочная, мягкая, словно замша, горячая и бархатистая кожа. Шепард ласкала его, и вскоре в копилку новых и по-хорошему странных ощущений добавилось ещё одно: вязкое, тягучее турианское семя на языке и турианский член, плавно выскальзывающий изо рта. Глотать она, памятуя советы Мордина, не стала. Человек после такого взял бы тайм-аут, но Гарруса первый оргазм, кажется, только раззадорил. Глаза у него были шалыми, зрачки почти перекрывали радужку, но руки, помогавшие Шепард подняться, держали её уверенно, а второй, левый член торчал как штык и явно жаждал нового боя. — Это что же, вам, турианцам, не нужно время на перезарядку? Хм. Эволюция любит играть в любимчиков. Гаррус с на редкость самодовольным видом приобнял её, скользнул языком по ключицам, и Шепард, влекомая его руками, повернулась, легла на кровать грудью и животом и расставила ноги. Она с готовностью прогнулась в пояснице, вскинула бёдра, и Гаррус, прихватив её за ягодицы, вошёл и вскоре поймал какой-то безумный, отчаянно сладкий ритм, с каждым толчком проникая в неё всё глубже, полнее — так глубоко и полно, что Шепард почти забывала дышать и, задыхаясь, выстанывала — пыталась выстанывать — его имя, пока эта странная сладость не переполнила её до краёв, не обожгла и не схлынула, оставив тягучую, точно мёд, истому — пока сквозь неё Шепард, мелко дрожа, не ощутила, как Гаррус сам замирает и изливается у неё внутри. — Кажется, “ужасающий межвидовой кошмар” — это не про нас, — шепнула Шепард, когда они, обессиленные, немного пришли в себя. — Умирать теперь не обязательно. Гаррус фыркнул. — Рад, что вернул тебе волю к жизни. Надеюсь, “Цербер” мне этого не забудет. Они лежали в обнимку, и Гаррус ворчал, что для турианина её кровать — это ортопедический кошмар, но всё равно остался, и, вслушиваясь в его спокойное, размеренное дыхание, Шепард уверилась, что не допустит второй Алкеры. В конце концов, умение выживать было её величайшим талантом — и даже двойной турианский член не смог её побороть.