пересеки свои мосты

Хината хочет умереть. Он не суицидальный, не совсем, но он не был бы против оказаться мертвым. Или, скорее, он просто не хочет существовать. Звучит как подростковый максимализм, когда он об этом говорит, но это правда, — он хотел бы никогда не рождаться. Хотел бы не встречать и не любить людей, не позволять им любить его в ответ, потому что тогда бы он не чувствовал вину за то, что больше не хочет жить. Для него желание умереть стало такой нормой, что он старается больше об этом не думать. В сознании мелькают назойливые мысли, которым он больше не сопротивляется, но и специально их не выискивает: постоянные идеи «я мог бы прямо сейчас выскочить на проезжую часть», «я постоянно прохожу мимо моста по дороге домой, так что будет так просто спрыгнуть», «не страшно, если я сегодня не пристегнусь», «я не хочу завтра просыпаться». Иногда ему кажется, что его душат собственные руки, но он никак не может заставить себя разжать пальцы, потому что руки вроде бы и не его — чужие. Кажется, будто он вообще не существует. Его руки — не его, горло в синяках — тоже, лишенные воздуха легкие и глаза, из которых текут слезы, — и подавно. Он ни к чему не привязан и не должен был вообще рождаться, тогда почему он вообще получил жизнь, о которой никогда не просил? Только в такие моменты, когда он не может дышать, ему приходится об этом думать. В моменты, когда он едет на велосипеде домой, пересекает мост и немного лихачит, но не падает в реку. В моменты, когда его приветствует сестренка, которая так безумно его любит, и мама, которая торопит его принять ванну, и семья, которая возненавидела бы его за то, что он воспринимает их любовь за данное, а все потому, что он не хочет больше существовать. Эти моменты самые худшие. Потому что он приветствует их в ответ с улыбкой, говорит, что любит их, идет в ванную, делает домашнюю работу, ужинает, ложится в кровать, вспоминает, как же сильно он хочет умереть, и плачет. Это превратилось в такую рутину, что ни одна ночь Хинаты не кажется полной, если ледяные тиски ужаса и отчаяния не зажимают его легкие. Он засыпает, только если плачет настолько сильно, что отключается. Он просыпается в 4 утра каждый день, и поэтому у него достаточно времени, чтобы приложить к глазам холодное полотенце. Так он может вновь видеть, так ему не придется ехать в школу с заплаканными, опухшими глазами, из-за которых не придется рисковать случайно свалиться с велосипеда и упасть через ограждение моста, в воду, потому что это будет, конечно же, ужасно. Но по большей части холодный компресс для того, чтобы друзья не задавали лишних вопросов. Чтобы Кагеяма не присматривался к его покрасневшим глазам. Чтобы Суга не задумывался о беспечности Хинаты. Чтобы Даичи не задавался вопросами, когда Хината кидает всего себя в тренировки, просто чтобы его мозг наконец-то заткнулся хотя бы на пару часов. У него довольно хорошо получается скрывать свою повседневную суицидальность, а потому момент, когда во время их визита в Токио для тренировок Кенма берет его за руку и отводит от проезжей части, рядом с которой Хината стоял слишком близко, и одаривает взглядом, заставляющим его сердце упасть в пятки, кажется ударом по лицу. Потому что Кенма знает. Кто-то знает, и налаженный мыслительный процесс обдумывания всевозможных способов умереть Хинаты теперь моментально нарушен неровным черт черт черт черт черт… Кенма не поднимает эту тему. Он, однако, начинает внимательнее следить за Хинатой, что еще хуже. Потому что теперь Хината больше не может плакать по ночам, ведь Кенма обязательно заметит небольшую припухлость вокруг его глаз на следующий день. Это все нарушает привычную рутину, и по какой-то ужасной причине Хината начинает злиться. Часть его хочет закричать и обругать Кенму за то, что тот заметил, но еще большая его часть уже кричит о всевозможных путях решения этой проблемы, главный из которых — смерть. До конца их пребывания в Токио Кенма не отлипает от Хинаты. Делает он это таким незаметным образом, что никто и не замечает, даже сам Хината почти не замечает. Он почти не замечает, как Кенма отвлекает его разговором о покемонах, когда он хочет протянуть руку в пламя костра за упавшей зефиркой. Он почти не замечает, как Кенма уводит его от пирса мягкими словами и твердыми ладонями. Хината почти не замечает, как Кенма кладет ладонь ему на бедро, когда они едут в машине, а в груди у Хинаты огромная дыра, и все, о чем он думает, это насколько сильно он хочет выброситься в окно на полном ходу. Почти. Но он не может игнорировать все это, все эти вещи и жесты, которые для него молчаливо делает Кенма, потому что Кенма находится рядом, когда он трескается. Хината не может контролировать свои желания, не может справиться с собой, когда пассивное становится активным. Поэтому он сжимается в комок в одной из туалетных кабинок, цепляясь за себя в страхе, что если он хотя бы шевельнется, то сорвется и правда в этот раз сбросится с обрыва. В этот раз все по-настоящему, и Хинате очень страшно. Он даже не знает, как эти простые мысли о смерти переросли в такое ошеломляющее чувство. Не знает, когда все зашло так далеко, что он не может сделать и вдоха без желания, чтобы следующего никогда не было. Кенма заходит в кабинку, и Хината отдаленно слышит звук закрывшейся щеколды на двери, когда к его боку прижимаются, успокаивая. Кенма берет его за руку, выпутывая ее из мертвой хватки на футболке, и держит ее в своих ладонях, пока она не прекращает дрожать. Он подносит ее ближе и невесомо целует покрытые синяками костяшки пальцев, и Хината позволяет своим слезам упасть. — Мне жаль, — шепчет Хината. В один момент он сидит на коленях у Кенмы, а в следующий он уже бесконтрольно рыдает. Его слезы собираются у Кенмы на ключицах, мочат ворот футболки, но Кенма просто продолжает гладить его по спине, будто в попытке вернуть Хинате воздух в легкие. — Не знаю, почему я такой, — почти неслышимо мямлит Хината. — Я не хочу быть вот таким. Я не… Я не хочу… — он запинается, пытаясь найти подходящие слова, чтобы объяснить, чего же именно он не хочет, и останавливается на, — я не хочу быть. И это первый раз, когда он признается самому себе, что он не согласен с тем, что эти мысли стали его второй природой. Первый раз, когда он озвучивает свои мысли, которые всегда крутились у него в голове. Это первый раз, когда он честен, и поэтому ему ужасно страшно. Кенма просто продолжает гладить Хинату по спине. — Я знаю. Но ты жив сейчас, а это должно что-то значить. Ты не выбирал, рождаться ли тебе или нет, и это нечестно, но… — Кенма не уверен, какие слова подойдут в такой ситуации, — но ты здесь. И часть тебя все это время билась за то, чтобы ты продолжал жить. Ты… — не в порядке. Кенма не хочет говорить «в порядке». — Ты не сломанный. Кенма целует Хинату в макушку. — Ты существуешь. И это такая неожиданно обнаруженная для Хинаты идея: услышать, что он существует, когда он даже и не хочет, и не старается. Но он существует. Он здесь. Он жив, несмотря на все, что твердит о том, что он не должен даже дышать. — Я хочу… чтобы мне стало лучше, — признается Хината. Он хочет вновь дышать и наслаждаться каждым из вздохов. Хочет просыпаться с утра и правда быть благодарным, что увидит еще один день. — Я тебе помогу, — шепчет Кенма и исполняет обещание. Ничего одномоментно лучше не становится. У Хинаты бывают дни, когда он отказывается идти к психотерапевту, которого ему посоветовал Кенма. Бывают дни, когда он просыпается в 4 утра. Бывают дни, когда Даичи и Суге, которым рассказали о состоянии Хинаты, чтобы они могли ему помочь, приходится следить за ним и останавливать от перенагрузок. Но теперь у него также есть дни, когда он проезжает мост на велосипеде и просто наслаждается пейзажем. И этого достаточно. -- Хината едет домой на велосипеде, приветствует свою сестренку и семью улыбками, говорит, что любит их, принимает ванну, делает домашнюю работу, ужинает, рассказывает Кенме о красках заката и как приятно ветер ерошил его волосы по пути домой, напоминает себе, что он существует, и засыпает.