плоскости

Все, что осталось от былого величия этого поместья — умирает. И это едва заметно, конечно, пока с полок снимается фамильный сервиз и все просыпаются в запахе тостов и яичницы, пока горничные застилают постели в их комнатах, меняют полотенца в общих ваннах и приоткрывают утром окна, чтобы впустить свежий воздух; но пыль уже оседает на рамах дорогих картин, газонная трава касается щиколоток, а некогда блестящие кухонные плиты покрыты жиром. Александр задирает голову, рассматривает потолочный рисунок в холле, и ему кажется, что он вот-вот пойдет пузырями. Агата Харрис единственная, кто не дает этому развалиться куда быстрее: она говорит прачке обязательно стирать постельное белье с кондиционером после варки, чтобы вывести мерзкий запах, и просит садовника подсыпать еще гравия на дорогу, которую испещрили автомобили полицейских. Когда Александр случайно натыкается на нее в одной из гостиных, той, дальней, с кисейными шторами, сделанными из лучших сортов органзы, то ему кажется, словно он столкнулся с покойной Аннет, даже цвет лица схож, такой же мертвый; Агата одета в тон, в космически-синюю роскошную рубашку с широкими рукавами из чистейшего шелка — одна крошечная часть новообретенного богатства — и черные узкие брюки; ее губы алые, а глаза в прожилках от бессонницы и пыли, которую ей в лицо пускает сам Александр каждый раз, когда видит. Она приветствует его одним тяжелым вздохом и продолжает дальше обводить маркером подходящие вакансии в свежей газете; маркер оказывается выдохшимся, это видно по кончику языка Агаты, он весь усеян точками, и ребро правой ладони тоже испачкано. Александр думает, что глупо искать работу, когда банковский счет в красивом шестизначном количестве нулей, а собственное имя стоит первым в списке подозреваемых, и когда он хочет это озвучить, то Агата вдруг поднимает на него свой взгляд, и кажется, словно сейчас она взвопит: довольно с тебя, самозванец. И Александр будет разоблачен в каждой из деталей. Но лишь перекидывает ногу на ногу и возвращается к своему занятию. Агата в плоскости "наследница-подозреваемая" — серьезная, держащаяся за свое имя, за выдуманный ей самой авторитет, — ему не нравится вовсе. Как и Агата в плоскости "любящая сестра". Александр видит, как она стоит в пруду, закатав штаны, и мутит руками стоялую воду в поисках сережки, ее позвоночник выпирает ровной дугой, как корабельный киль; да и вся она выглядит как опрокинутое тяжелым беспощадным морем судно, которому и осталось-то разве что преть под немилосердным солнцем. Элиза стоит за ней, за ее по-матерински узкой, но высокой тенью, и хлопает в ладоши, стоит ей увидеть в лодочке замерзших ладоней свою побрякушку; Элиза на эмоциональном уровне стоит рядом с десятилетними детьми, и Александр убеждается в этом еще раз, когда видит, как она целует мокрые руки Агаты и прижимается к ней так, словно ей очень необходим перерыв, время на восстановление взорвавшегося сердца и истраченной на неправильные поступки совести. Агата может быть хорошим родственником, без грязных помыслов, без стонов и ласк Данте на старой скрипучей кровати, но это Александра тоже не впечатляет. Нравится ему лишь третья плоскость Агаты. Та плоскость, что съедает помаду с губ от волнения и вваливается в его комнату из извилистых кишок потайного коридора; не в состоянии дышать нормально, она впитывает воздух в себя короткими нервными всхлипами и быстро моргает; все волосы в паутине, под ногтями грязь, а капрон колготок уже успел присохнуть к ссадинам на коленях. У той плоскости голос тихий и нежный, при его звуках воображение рисует какой-нибудь дар моря, нечто очень особенное, что-то вроде Афродиты, вышедшей из пены; у той плоскости легко можно огладить ребра, что поднимаются, будто небоскребы, и впалый живот; рассмотреть ее ключицы и яремную впадину, напоминающую зияющий провал черной дыры; ее плечи, которые больше походят на острые скалы к югу от Ставангера. Александр думает, что Агата не корабль, она — умирающее поместье, в котором больше не вытирают пыль с картинных рам, где больше не стригут газоны, из которого давно выросло детство и ушли все надежды, а стабильность трясет до насыщения по шкале Рихтера. И ему надо сделать так, чтобы этот дом не развалился и его куски не пролетели по канализационным трубам в безымянное озеро для ядовитых отходов человечества, вместе с грязью из-под ногтей; надо залечивать раны, окунать в бинты и перекись водорода, разрезать прилипший капрон, с разрешения, разумеется (которое Агата дает очень неуверенно, словно у нее нет пары лишних евро на новые и ей придется потратить те, которые она отложила на покупку самой дешевой пасты и бруска хозяйственного мыла). И не потому что ему очень жаль саму Агату, а потому что ему очень жаль эту самую третью плоскость, которая обладает "поразительной интуицией". Единственное, что досталось от матери, говорит Агата, когда они останавливаются на заправке, а Сэмуэль выходит, чтобы расплатиться за бензин, и твое воспитание может назвать это даром, потому что видит лишь результат, без моментов, где я представляю себя потерянной сережкой, иссохшей луковицей, орудием в руках убийцы... без всех тех прелестей "внутренней империи", которые превращают интуицию в проклятие. Затем щелкает нагревательный элемент, и Агата прикуривает от него, открывая окно; Александр видит ее улыбку в зеркало заднего вида и ему кажется это забавной шуткой. Но это была не шутка, это была не шутка, это была не шутка. Он ощущает это сам, когда врет напропалую часовщику о том, что Агата его жена, и берет ее за руку. Вся его ложь вдруг четко проявляется в сознании, как на фотобумаге: вот они прилетели сюда с толпой любителей достопримечательностей, ходят по музеям и забегают на набережную, продуваемую ветрами, с покачивающимися гирляндами, с давящим запахом воды и дрожащими полотнищами флагов, чтобы скормить наглым упитанным лебедям ароматную булку, купленную в маленькой уличной пекарне. Им обоим нравится этот город, но просто быть друг с другом им нравится больше, если простое "нравится" вообще можно применить к их отношениям, им хорошо в его квартире, где давно стоит вторая зубная щетка в ванной, раковина полна посуды в четном числе, на вешалках гардеробной висит пару женских пальто, а у входа стоят остроносые туфли на каблуке; Александр даже видит учебники по норвежскому на прикроватной тумбе, они все в цветастых закладках, а корешки изломаны — Агате тяжело дается обучение, но она честно старается, уже может рассказать пару детских считалочек и какое у нее любимое хобби. Но стоит ему отпустить ее пальцы, то все это рассеивается, как наркотическое видение, становится нечитаемым и неясным. Александр не говорит про это. И Агата в третей плоскости даже не думает спрашивать. Агата в третей плоскости вообще никогда не спрашивает, только отвечает на чужие вопросы, да еще и с такой интонацией, словно каждый раз отчитывается за очередную аварию на машинном производстве, при которой рабочему оторвало кисть руки или парочку пальцев. Она смотрит на Александра, вытряхивая из волос солому, и говорит про звонок Фредерика, не осуждая и не утешая, просто озвучивая перед комиссией заготовленное в отчете: извини, конечно, но ты походу проебался, где-то споткнулся в этой жизни, упав с единственного нужного тебе поезда, доверившись не тому — так бывает, я-то уж знаю, но это, вообще-то, лично для меня не новость номер один на сегодня, и она просто плохая, но если ты не справляешься, то я помогу, активирую все свои запасные резервы, в качестве компенсации, а ты спрячься за моей спиной. А потом она замечает Данте с Элизой, и ее плоскости начинают семафорить, вторая залезает на третью, а сама Агата залезает в безвкусный костюм девочки-зайки, какой Александр видел в далеком юношестве на отцовской кассете с порно — те женщины, с бедрами в апельсиновых корках, с пышными укладками и потерявшими всю упругость грудями, плавающими в чашечках костюма, въелись в его сознание как чернила, как кровь Аннет в деревянные доски ее спальни — чтобы проследить за своими почти сиблингами. Элиза и Данте ее не узнают ни по фигуре, ни по голосу, ни по оттенку волос, они отмахиваются от Агаты и продолжают свой диалог. Александр думает, что если бы не знал их, то принял за пару, которой давно пора бы разойтись, а не держаться за нажитое имущество, детей и надежду, что все вернется на круги своя; Элизу душат злые слезы, лицо все искаженно отвращением к самой себе, и Данте протягивает свою ладонь к ее, но не успевает коснуться — Элиза спешно отдергивает руку, будто его пороки передаются через прикосновение. Опоздала, если так, надо было одергивать себя тогда, когда он первый раз тебя поцеловал, говоря, что это правильное и математически выверенное продолжение их чувств, и все будет хорошо. А теперь это надо исправлять, даже если будет слишком больно. Элиза это понимает. Данте — нет. Агата во второй плоскости тоже не понимает, она думает, что вещи, которые больно исправлять, можно оставить как есть. Их вылечит время или кто-то другой, кто-то хороший, кто будет обнимать и признаваться в любви. Агата во второй плоскости не может увидеть этого конкретного человека, у нее нет той интуиции, что дает возможность посмотреть на все чужими глазами, у нее есть только любовь и сострадание, которые тянут ее к Элизе, чтобы утешить, даже когда они выходят из кафетерия. Твои чувства это, конечно, здорово, Александр стягивает рубашку со своих плеч и протягивает ее Агате, на которую уже недобро косятся и оборачиваются с телефонами в руках, но в нашем деле они не помощники. Она медленно кивает, одеваясь, застегивает все пуговицы до последней и поправляет волосы, растрепавшиеся после снятия маски, после снятия своей второй плоскости; лицо у Агаты все еще румяное, а глаза блестят непрошеными слезами, она быстро моргает, делая вид, словно это соринка, и отводит взгляд в сторону. Чтобы через несколько секунд позволить интуиции спросить ее голосом: кто это смотрит на тебя?