Февраль-март

Оглушенный грохотом оборвавшегося сердца, оглядываюсь, старательно изображая спокойствие — чертов Дженкинс опять подкрался, напугав до икоты: — Что, сержант, старые привычки покоя не дают? — А тебя все новые донимают? — В хитром прищуре льдистых глаз неприкрытая насмешка. — В гости? — Желаете составить компанию? — Возвращаю руку в карман, снова вцепляясь в спасительную зажигалку. — Вообще-то планировал продолжить сражение с садом… — А разве после вчерашнего капитуляция не подписана? — Боль с испугу снова вгрызлась в висок, заставляя хамить. Но ушлый Дженкинс не ведется — молчит, уставившись в беспросветное небо. — Тогда советую поторопиться с наступлением — дождь вот-вот зарядит. Или высадку десанта ждете?  — Ты почему нервный такой? — Саданул вопросом под дых. — Злишься, что не открывают? Или от голода? — И взялся ковырять парочку лишних отверстий у меня на лбу, настойчиво высматривая ответ. — Завтракал, спрашиваю? — Вчера, — тихо отвечаю, враз утратив запал: хуево на меня действуют здешние садовники. — Значит, самое время повторить. Еще совсем недавно такие мужики предлагали повторить кое-что другое. Дожил, блядь. — Какого хрена… — Вскидываю бровь в запоздалой попытке воспротивиться. То ли Дженкинсу, то ли себе.   Но в два стремительных шага он уже у окна. Ныряет рукой в виноградные заросли, к узкому выступу подоконника. Шарит там недолго. И сразу обратно. С ключом. Длинным и бородатым. Влегкую «уговорившим» непокорную дверь. — Проходи давай. — Пропустил в тепло маленького полутемного холла. — Посидим, перекусим. Может, распогодится. — И, сочно лязгнув витражом, отрезал путь к отступлению. Зажигалка в кармане завертелась в безудержном сальто — к сегодняшнему тестированию добавлено два новых задания: попытаться сбежать или остаться, приняв странное приглашение от странного парня? Но пьянящая смесь запахов хозяйского логова действует как наркоз, моментально парализуя волю. И я сдаюсь. Выбрав второе. — Особых изысков, конечно, не жди: омлет, тосты и кофе — все, что могу обещать. Направляемся по узкому темному коридору, устланному мягким цветистым ковром. И чем дальше вглубь, тем больше член наполняется вспоминаниями о прошлом визите. — Жаль. Рассчитывал, как минимум, на каре ягненка в апельсиновом соусе. Шоколадное суфле. «Мимозу» со льдом… — Ты мне меню «Карлтона» наизусть не читай. Это малыш любит заниматься разной кулинарной чепухой… — Я заметил. «Все заметили.» Заткнись, блядь! — …а я просто еду готовлю. Клацнул выключателем, изгнав из кухни полумрак, и указал на резное креслице у оборчатого окошка. Сам засуетился, что-то выискивая в недрах небольшого «островка».  — Слушай, малыш вчера так распереживался, когда ты пренебрег угощением. — Прозрачные глаза в искусственном освещении неожиданно обрели цвет и смотрят теперь насыщенной лазурью: — «Джем, он такой тощий. Ему обязательно надо есть…»  «Распереживался», сволочь сердобольная. Похоже, ночью явился проверить, не сдох ли я с голоду. И на собственном горле убедиться в наличии пульса. Ерзаю в кресле, устраиваясь — от воспоминаний в паху образовалась неудобная теснота. — Пришлось объяснить, что у привидений свой распорядок. Но от хорошей чашки кофе они никогда не отказываются. Ведь так, мистер призрак? — Брякнул сковородой о конфорку и весело подмигнул, подвесив улыбку на изогнутой нитке шрама. Гаденько скалюсь в ответ, заново ощутив уже ставшую привычной проклятую худобу. Особенно когда он стягивает с плеч шуршащую темно-синюю парку, всю в мелких каплях осевшей влаги. И остается в мягком свитере, послушно обтянувшем каменные мышцы. В вырезе — крепкая смуглая шея с гроздью армейских жетонов на черной кожаной веревке. Раскидистое тело едва помещается в уюте крохотной кухоньки. Он как… Блядь, как звали несчастного, угодившего в плен к мелким недоразумениям с хуями в треть дюйма? «Зак о’Тул?» Спасибо, гордость класса. «Зато я могу без запинки повторить «Лорбрульгруд столица Бробдингнега». Потрясающе, Ханикатт. Но лучше без запинки пять задниц за вечер оприходовать. «А мальчик в этом списке под каким номером?» Иди. Нахуй. «Понятно, первый. И все последующие». Но когда Дженкинс начинает изящно фланировать средь игрушечных шкафчиков, с бережной аккуратностью выуживая из филенчатых дверок совершенно кукольную расписную посуду, невольно зависаю, наблюдая за плавностью движений необъятно широких плеч, больших жилистых рук. И упругими перекатами выпуклых ягодичных бугров, затянутых в линялый камуфляж. «В «Вавилоне» он поимел бы каждого. Из отвергнутых тобой, естественно». Ты прав, слишком горяч для натурала этот Недокорлеоне. Только желания трахнуть его так и не появилось. Виной всему растерявший привычные настройки радар. Сейчас вхолостую сканирующий пространство, в поисках единственно подходящего объекта — «жалостливого» пизденыша, измучившего меня за этот уикенд больше, чем Камински за два месяца.   — Ну и где же ваш юный господин? — Не выдерживаю и наконец задаю вопрос, давно жгущий кончик языка. — Я уж думал, не спросишь. — Не оборачивается, увлеченный тостером. — Уехал твой Персиваль. — В свадебное путешествие? Что-то не слышно было «консервных переливов».  — Может, потом и в свадебное. Но пока потащились в Харрисбург. — Дернул белесым шрамом. — А куда дальше — не докладывали. Уверенной ладонью выхватил из холодильника сразу полдюжины яиц. Выпустил их в глубокую стеклянную миску, влил молока. Посолил. И неистово, будто сгоняя зло, заработал венчиком, вспенивая над желтой жижей легкое облако. — За долгом явился?  — Не смотрит, продолжая взбивать. Лишь брови проявляют интерес. — Я думал, сладилось у вас. — Сладилось: долги погашены. Правда, некоторые вопросы остались нерешенными… — Могу себе представить эти «вопросы». — Опять ухмылка. — Не исключаю у вас наличие фантазии. Но в данном случае ее лучше попридержать. — Как скажешь. Только ты все равно опоздал бы. Красавчику неожиданно позвонил… импресарио, — вскинул испачканный венчик вверх, заостряя внимание на последнем слове, — у них там что-то переигралось, и визгливая дрянь понадобилась до зарезу прямо с сегодняшнего утра. Вот Джастину и пришлось выдвигаться на ночь глядя. Вливает вязкую массу поверх протестующего масла, убавляет огонь и прячет под крышкой вкусно пахнущий пар. — Теперь кто знает, когда вернутся. Вначале речь шла о неделе. Потом о двух. А как там повернется… Две недели… А может, и больше. Соленая слюна заполнила рот и под ложечкой противно засосало. Совсем не от голода — сбылся сон: я один. Посреди кухни. Дженкинс не в счет. — Без Джастина скукота, конечно. Зато хоть немного побудем в тишине. — Улыбнулся, обнажив белые фасолины зубов, и метка на щеке поползла вверх, собравшись кривой змейкой. — А то музычка эта… Под нее только вешаться. Тостер щелкнул, вытолкнув два зажаренных хлебных квадратика. И Дженкинс ловко заменил их новыми. — Хотя тебе все равно — уже завтра насладишься тишиной в другом месте. — В единственном месте для наслаждений никогда не бывает тихо. И туда меня нисколько не тянет… Как и остаться здесь. Достаю зажигалку с острым желанием курить. Не найдя сигарет, с силой сжимаю нагретые никелированные ребра, умышленно замещая болью вновь накатившую досаду. «Съезжаешь?» Да, блядь, съезжаю. «Останься! Подумаешь, две недели». Еще пять тысяч за четырнадцать дней у окна? Нет, нахуй! Finita la commedia. — Ладно, сержант. Пойду я, пожалуй… побуду в тишине. — Поднимаюсь, тут же ощутив знакомую слабость, и медленно направляюсь из кухни с единственным желанием: не раздеваясь, рухнуть в сиреневую кровать. И проваляться так до дня отъезда, застыв в анабиозе. Он то ли не слышит, то ли нарочно помалкивает. Спокойно продолжая что-то нарезать на толстой мраморной доске. Но все же успевает окликнуть, когда оказываюсь в дверном проеме: — Брайан, не вздумай сбежать — почти готово. — Кивает в сторону плиты. Не смей уходить голодным! На тебя же смотреть больно — в чем только душа держится? А все твои разлюбезные родители: тумаки на ужин и молитва к завтраку. От знакомой интонации и чистого акварельного взгляда, без единого намека на издевку, внутри растекается необъяснимое тепло, и я невнятно киваю в ответ. — И не собирался, — вру, — всего лишь отлить хотел. — Все блага цивилизации в спальне у Джастина. — Изображает ладонью коридорные повороты. — Больше нигде сортир не предусмотрен. *** Прямо — вход в тэйлоровы покои с бесполезными сейчас удобствами. Налево — по псевдогеральдическим ковровым лилиям — спасительный путь на волю. Шагнул за порог — и, adiós, amigo. Дженкинс вряд ли бросится возвращать неучтивого гостя, не пожелавшего отведать обещанных угощений. Разве только хмыкнет, лишний раз утвердившись в подозрениях — не кофе пить приходил мистер призрак — трахаться. Да и похуй. Не с ним же, в самом деле. Так что пора съебывать — к черту приличия. Глупые сожаления туда же. Однако, не дожидаясь, пока надоедливый уроженец Хейзелхерста начнет жалобно ныть и канючить, слезно упрашивая пойти «отлить», превентивно позволяю себе задержаться и смело толкаю тяжелую дверь в сумеречное пространство. И тут же диковинное месиво из пряных ароматов марокканского борделя и едких запахов автомастерской подобно super rush забило дыхание. Мигом впиталось в слизистую. Огнем побежало по венам, в сто крат ускорив кровоток, вынуждая бешено колошматить о ребра захлебнувшееся сердце: вот чем пропахли пшеничные патлы. Щедро «затягиваюсь» дымно-медовой густотой с четким привкусом растворителя. Задерживая в легких раз за разом все дольше, напитываясь впрок. Запоминая. Пока не перестаю ее различать, наполненный до краев. Сбежать бы, не дожидаясь, пока заявится Дженкинс, встревоженный столь долгим отсутствием. Но «корни в пол нога моя пустила» и внутри уже вовсю щекочет глупое любопытство — за кулисами я впервые. Поправляю окрепший член, сглатываю вязкий ком предвкушения и нащупываю выключатель. В дальних углах синхронно вспыхнули два абажура, обозначив тусклые треугольники, льющие на стену слабый желтый свет. Позволяющий без труда обозреть окружение. Добротные полы в персидских покровах. Мореный дуб панелей. Обойные шелка. Монументальная мебель погребальными ящиками теснится у стен, полная дорогих безделушек и тускло мерцающих книжных переплетов. Все, как в большом доме. Но здесь «семейных реликвий» почти не видно за нагромождением разнокалиберных полотен. Развешанных и расставленных где только можно. По одному. Группами. А то и сложенными одно на другое. От обилия цветных пятен глаз не способен уловить сюжеты. Лишь пестрые прямоугольники, заполонившие пространство. Создающие удивительно душную тесноту, какая бывает единственно в пыльных антикварных магазинчиках, торгующих заплесневелым прошлым. Она давит со всех сторон скученностью предметов и ощущений, но выходить из нее не хочется — отчаянно тянет рассмотреть осколки чужой жизни. Среди неисчерпаемого разнообразия «культурных наслоений» в глаза неожиданно бросается знакомая спортивка, небрежно брошенная на стеганую спинку дивана. Лежит, раскинув рукава, зияя распахнутым нутром. Забытая хозяином в пылу лихорадочных сборов и верно ждущая его возвращения. Открытая объятьям и мучительно одинокая в компании тисненого бархата подушек и пледа, с застрявшими в его клетчатых складках страницами изодранного журнала. Подхожу с острым желанием немедленно притронуться к голубому «распятию». Пока подозрительно гостеприимный наперсник Тэйлора не поймал за откровенно лесбийским занятием и не выжег во мне очередную дыру, одним из своих всезнающе-хитрых взглядов. Легонько, готовый в любой момент отдернуть пальцы, касаюсь плечевого шва; вдоль молнии, цепляя пластиковые зубцы. Трогаю выпуклые буквы нашивки, чувствуя их прохладную гладкость. Как вдруг, в диком приступе внезапной злобы, хватаю двумя руками, комкая мягкую ткань, и, глубоко, до головокружения, вдыхаю, утонув лицом в сладко пахнущей изнанке. Будь ты проклят, чертов Персиваль. Будь проклят я, не сумевший устоять. И ты, Джек… будь проклят. — Уже принялся зачищать периметр? Садовник с замашками Копперфильда опять возник из ниоткуда. Врубил верхний свет, заставив вздрогнуть и выпустить «Тэйлора» из рук. — Сержант, хождение сквозь стены практикуете? — Поднимаю свалившуюся к ногам злосчастную кофту, вновь чувствуя сердце у кадыка. Все видел, но молчит — деликатность нежданно обуяла. — Правильно, а то здесь и присесть негде. «Вдохновляющий хаос» — надо ж такое придумать! — Отработанным движением потеснил несуразную колоннаду из бутылочек с цветным песком на край стола и стал разгружать поднос — хрен теперь сбежишь. Чашки, расписанные красными мельницами, дымятся кофе. Ломтики загорелых тостов окружили розетку с мягким сыром. Разделен на сегменты «сбрызнутый» зеленью солнечный омлет. Поверх узорчатых тарелок выложены укутанные льняными салфетками приборы. Деб была бы в восторге — парень, знающий толк в стряпне и сервировке, бесподобен по умолчанию. А уж такой охуенно сексуальный — и подавно. — Браво, сержант, почти «Карлтон». Еще бы розочку в тонком хрустале… — Ага, и официантика помоложе. Сдвинь в сторону весь хлам и садись, пока не остыло, — командует, падая в распухшее кресло напротив, и начинает бойко заполнять свою тарелку. Снимаю куртку, убрав подушку, освобождаю место и тону в кожаной туше дивана. Слишком мягко. Неудобно. Трахаться… «А если с мальчиком?» Заткнись, и без тебя тошно. — Ты бардаком не смущайся — у Джаса не бывает иначе. Не то что в кухне, захваченной Аннабель. У нее раньше имелся допуск и в комнаты. Но был аннулирован «в виду нерадивого обращения с полотнами». — Шрам опять дернулся и глаза потеплели: вспомнил пизденыша. — Ну вытерла она пыль с картинки. Ну размазала еще не просохшее. Так ведь хуже не стало. Сам посуди. — Махнул ладонью в сторону ближайшей стены и принялся за тост. — Дружите с мисс Очарование? — Отпиваю кофе и смотрю в указанном направлении. — Попытались однажды. — Ухмыльнулся, уловив намек. — Но когда наутро по ошибке я напялил ее башмаки, мы едва не подохли со смеху. В итоге сошлись на том, что хорошее чувство юмора, стаканчик Бима и одинаковый размер обуви сближают больше постельного поединка двух «рестлеров». «Джемми, ты слишком громоздок. Хочется кого-то покомпактнее» — вот такой комплимент отвесила шестифутовая крошка. Так что теперь действительно дружим. А хорошеньких цыпочек на мой век хватит. Дженкинс еще что-то вещает о разборчивости своей подруги, но я не слушаю, уставившись на жертв ее покушения. Уже знакомые мотивы Ротко и Поллока. С их безудержным взрывом цвета. Несколько замысловатых, кого-то напоминающих, абстракций. Кандинский? Нет, Тэйлор — все выполнено в довольно интересной манере — граффити с дальнейшей прорисовкой. И едва ли вмешательства неугомонной Аннабель так возмутительно заметны на взбесившихся завитках, восьмерках, кляксах, кругах и кольцах, устроивших безумный фейерверк, непостижимым образом мутирующий в портрет. Талантлив, сучонок! Картинки до того занятны, что невольно зависаю, разгадывая рисованные ребусы, напрочь позабыв об остывающем омлете. Удивляясь необычности его видения и моей реакции: приунывший было член снова воспрял, впечатлившись. — Жалеешь, поди, что упустил? — Кратчайший путь к победе — застать противника врасплох. И за столь продуктивный прием ведения боя Дженкинса давно ищет награда. И не одна. Вначале опешив, ринулся в контратаку. Но вскинутая бровь, призванная выразить крайнюю степень похуизма, нихрена на него не действует. — Поздно изображать безразличие: кофтенка эта, — кивнул на спортивку, свесившую с дивана рукав, — сдала тебя с потрохами: влип ты. — Да. В каком-то необщепринятом смысле. — Отпираться бесполезно — снова пойман с поличным. И, не дожидаясь дальнейших результатов расследования, продолжаю с преувеличенным интересом пялиться на экспозицию — с него станется, высмотрит заодно и общепринятый смысл. — Ну так поднажал бы. Глядишь, не давился бы сейчас простецким омлетом, а лакомился ягненочком в апельсинах — судя по светящейся роже малыша у тебя имелись все шансы. — Поднажать? Пытался. Причем, весьма успешно. Вот вчера, например… — Давай без подробностей. — Поднял руки в примирительном жесте. — …почти получилось устроить «соитие в стогу душистого сена, в укромном уголке пустующих конюшен». Так привычнее «натуральным» ушам? Хотя мне казалось, вас не очень пугает экстравагантность хозяйских нравов. — Моя очередь издеваться. — Вот болтун! — Шрам опять скукожился, потянув уголок губы вверх. — Малыш такой же. Как говорится, «рыбак рыбака…» — Теперь уж точно, «издалека» — повелся малыш на обручальное колечко и любовные стишки, способные разнежить холодное аристократическое сердце, а до кучи и его увертливую… Вовремя затыкаюсь, удачно вспомнив об омлете — неожиданная благосклонность Дженкинса вполне может оказаться с подвохом. — «Коле-е-ечко», — потянул презрительно, — скажешь тоже. Да малыш ненавидит подобную сладенькую хрень — жесткий парень, хоть и выглядит цыпочкой. «Хороша цыпочка. С восьмидюймовым прибором. Обидно, что так и не попользовались. Едва только прицел навели…» Ханикатт, не лезь. Дай послушать — мужика потянуло на откровенность. — Водит — блеск. С двух рук стреляет, почти как я. Рисует — отменно. За год, наверное, дюжину парней сменил. — Умопомрачительная цифра. — Закатываю глаза, продолжая жевать. — Не знаю, как у вас принято, но для того, кто безвылазно проторчал взаперти черт знает сколько времени, с трудом выкарабкиваясь из… — Любовной трясины? — делаю предположение.  Дженкинс слабо кивнул, соглашаясь, отпил кофе и продолжил: — …это внушительный список. — И я в этом списке где? Между джипом и стрельбой по бутылкам или сразу после скрипичного красавчика? — Перестань. Тебе четко обозначили место. Или охота лишний раз убедиться в превосходстве? Ну так слушай. Красавчик появился в конце прошлой весны. Миссис Тэйлор была на седьмом небе — как же, музыкант. Элита. Вежлив до изжоги. Сыну ручки целует. В глазки нежно заглядывает, о любви трещит. Пикники в саду, цветочки… На фоне прежних предпочтений — сущий подарок. Только я его мигом просчитал — чванливое дерьмецо в миленькой упаковке. Падкое на дармовщинку. Недели не прошло, как он позволил в этом убедиться — Джас оплатил какой-то его долг, мотивируя тем, что «Итан не может сейчас работать, к конкурсу готовится. Потом все вернет». И понеслась — то Итану фрак концертный, то башмаки. А то и попросту, вернуть двадцатку кому-то из дружков. Какие дружки, такие и должки. Позорная мелочь. Но дальше — больше. Короче, в конце концов музычка заглохла: выпер его Джас по-тихому незадолго до Рождества и умыл руки — задолбался розовые слюни подтирать, да с долгами рассчитываться. Когда спрашивали о нем — жалеет ли — только отмахивался. Умолк, медленно допил остатки кофе, и потом добавил: — Но тут на горизонте возник некий мистер Шмидт и… опять мимо домика без молитвы не пройдешь. Сумбурный рассказ, недавно виденные сцены и прежитое в уикэнд, смешались между собой и засуетились в мозгу, выстраиваясь по порядку, вызывая новый приступ надоедливо зудящей боли. — Действие первое, акт первый… — В точку! Удивительно, как ты раньше не понял. Ах ты ж гребаная звезда Бродвея! То-то все какой-то фальшью отдавало. «Но ревновал ты весьма натурально». Пошел к чертям! Не ты ли подначивал, тыкая в нос его охуенностью? «Я?! А не ты ли кричал «равных нет»?» Ага, такую сволочь еще поискать: так уметь работать на «публику». Внутри моментально заворочался завтрак, заклокотав под ребрами назревающим взрывом; член от злости встал, и курить потянуло адски.  Слышишь, Кинни, как звякают бубенцы шутовского колпака? У тебя на голове. — Весьма оригинальный способ избавиться от не к месту понравившегося постояльца. — Шарю по карманам куртки в тщетных поисках. — Или я чего-то не понимаю? — Конечно, не понимаешь. Смотри, вот она, причина. — Ткнул пальцем туда, где над захаращенной каминной полкой красуется новая порция полотен. Тщательно прохожусь глазами — в них уже рябит от разноцветной тесноты. Но все же быстро натыкаюсь на искомое — размерчик подходящий.  — Охуенно. Чья физиономия? Неужто той самой несчастной любви? Видно плохо — поверх нарисованного лица нанесена черная мишень, израненная дротиками дартса. Внизу надпись: «Пиф-паф, ты мертв!» — Из-за него все? Мстит за попранную честь и оставленные без ответа нежные чувства? Чертов, сука, аристократ.  Дженкинс зыркнул коротко. — Да нет, это «Святой Кристофер». — Произнес, с интонацией «как будто ты не знаешь». — Джас на нем точность прицела отрабатывает. Выше смотри, на те, что поменьше. Выше обнаруживается целая стая моих портретов, выполненных в обычной классической манере. Правда, с синим цветом явный перебор. — Ну, что скажешь? — Поздравляю, у парня отличный вкус. И поразительная работоспособность — такую прорву успел наваять. — От скромности не умрешь, это я уже понял. Но что бы ты ответил, если бы узнал, что картинки эти трехлетней давности? — Принялся буравить взглядом, взбивая мой мозг, как только что яичные желтки. — Сержант, шутка так себе… — Какие шутки. Сам вчера обалдел, когда понял, что ты и есть «синий парень», давным-давно висящий над камином. Рывком выныриваю из диванных телесов и подхожу впритык: искать доказательства его неправоты. Картинки одинаковы. Почти. Разница только в выражении моего лица. На этих двух оно запрокинуто, будто в экстазе. Тут смотрю с явным интересом. На этой — излучаю необычайную радость, улыбаясь голубым ртом, искря невъебенным счастьем из темно-синих глаз, бесконечно уставших. А тут вскинутая бровь, и полное безразличие. Ничего сверхъестественного, только вся эта ультрамариновая красота на фоне распахнутых створок спальни лофта… — Выпить есть? Или хотя бы сигарета? — Вижу, признал. — Встает и отправляется к одному из застекленных «гробов». Откуда достает резную шкатулку для сигарет и протягивает мне. На дне — взятые взаймы Мальборо. — Получается что… — Пальцы дрожат, раз за разом попадая мимо колесика. Еще попытка — и наконец затяжка. — Я и есть… — Похоже. Неспроста же «присмотри за ним, Джем». — Боится, что умыкну столовое серебро? — Внутри черепа образовалась черная дыра, поглотившая мысли, к счастью побрезговавшая примитивным шутками. — Любит он тебя до сих пор. Или жалеет. Ведь не после пластики носа ты тут застрял. А на уютное гнездышко, где приятно пережидать холода наш Миллер-холл мало похож. Жалеет… — За каким хуем вы меня сюда привели? — Внутри завертелись жернова, перемалывая внутренности, вызывая приступ жгучей злости. Пытаюсь успокоить ее, в три затяжки дойдя до фильтра. — Ты сам сюда заявился. И я не про сегодня. А раз уж так легли карты, глупо было хранить секрет. Тем более, что из всей Джастиновой дюжины ты единственный уцелел. А это что-то да значит. — Нихуя это не значит! — Надеваю куртку, наглухо застегиваюсь и пробираюсь к выходу — ни секунды здесь больше не останусь. — Послушай меня, Брайан. — Положил руку на плечо, останавливая. — Если тебе есть, что ему сказать — дождись. Если нет — сегодня же помогу тебе отсюда уехать. И плевать на туман. Но знай — если людям суждено встретиться, то судьба их загонит пинками на встречу друг другу. Как бы они не упирались. — Любовные романы писать не пробовали, а, сержант? Слишком складно про пинки получилось. И правдоподобно… — Я могу еще и про разбитое сердце ввернуть. Да нужно ли? Пойдем, поможешь палки в дробилку кидать — это тебе ближе. Снова пытаюсь сопротивляться, но взгляд «отставить, рядовой» заставляет идти выполнять приказ. Но больше всего желание узнать: когда же сука-судьба занесла свою корявую ногу, чтобы отвесить меткий пинок?