Февраль-март

Ни неба, ни земли. Лишь раскаленная добела песчаная ширь, ошеломительная в своей неизмеримости. И потрясающе величественна в абсолютно первобытной, безукоризненной чистоте. Испорченной единственным — линией горизонта. Парит, пронзительно-голубая, как джедайский меч; дрожа от зноя, пульсирует. Соперничая в яркости с немилосердно палящим солнцем. Манит, изумляя нереальностью блеска. Но чем ближе к ней, тем она дальше. Тем труднее дается обожженным легким густой неподвижный воздух. Тем утомительнее огненно-вязкий песок, при каждом шаге жадно всасывающий расхлябанные ботинки. Норовя непременно забиться внутрь и засесть меж истертых в кровь пальцев. Взмокшие тряпки давно взялись жесткой коркой; теперь мучают, натирая разгоряченную кожу. Губы от жажды растрескались и кажутся горько-солеными, от маслянистых капель, беспрерывно накатывающих. Руки, в разбухшей шнуровке вен, тяжелы и неловки. Все тело гудит дьявольской усталостью. Но об отдыхе не может быть и речи — чертов «меч», зависший в какой-то жалкой сотне ярдов, не дает покоя, дразнит. Вынуждая упрямо брести. Оступаясь, падаю; продолжая двигаться на ощупь в красной темноте, будучи ослепленным острыми лучами. Теряясь во времени, пространстве, обманутый вечно полуденным солнцем. Все больше склоняясь к мысли о коварном мираже. Оправдывающим отчаянное желание послать все нахрен, свалиться в каленый песок и вплавиться навсегда, получив наконец долгожданную передышку,   Однако, когда наваждение все же обретает реальность, медленно преображаясь в искрящую лазурью водную гладь, не выдерживаю распирающей радости и срываюсь на бег. Готовый без сожаления в ней утонуть, лишь бы перестать ощущать неукротимый огонь. Несусь, задыхаясь, рискуя оглохнуть от рвущего сосуды загнанного сердца. Проклиная вязнущие в песке измученные ноги. Надеясь, что сил хватит, и я не сдохну к хренам, так и недостигнув цели; делаю последний рывок, взмывая над постылой землей… …и падаю, падаю, падаю в ненасытное зыбучее белое пламя, вмиг осознав всю ничтожность попытки — горизонт опять недостижим. И безысходную обреченность вечно повторять путь заново. Каждый раз сгорая дотла в гневе беспощадного светила. Но некто всесильный подхватывает, без труда спасая из адской неволи. Крепко держит в жестких руках, приподнимая над жаром, дарует ощущение полного кайфа и удивительной безмятежности. — Брайан? — Тревожится спаситель. — Посмотри на меня! — Холодные пальцы приятно остужают щеки, шею. — Посмотри, слышишь?.. Нехотя разлепляю непослушные веки, с трудом фокусируя взгляд, стараясь выполнить настойчивую просьбу. Но все, что улавливаю — тусклый маятник армейского жетона. «Дженкинс…» — Мелькнула догадка, и я с облегчением закрываю глаза, снова куда-то проваливаясь. — Не смей… Слышишь? — Встряхивает за плечи. — Тебе говорю, сукин ты сын, не смей! Не смей…  Я не поддаюсь на уговоры, и он мстит яростными пощечинами. — Посмотри на меня… — Настаивает рыча от бессилия. — Брайан?.. — Зазвучал настороженно. Если бы не свинцово неподъемные руки, схватить бы, опрокидывая в разжаренный песок; подмять под себя жилистое тело. Найти жесткие упрямые губы и отомстить, присосавшись шершавым иссохшим ртом… Только мне не шевельнуться. Да и призрачный Дженкинс, потерпев неудачу, испарился. Но скоро невидимые цепкие пальцы опять пробрались под затылок, приподнимая, и губ коснулось холодное. — Ну же, Брайан! — Нервничает. — Пей! — Быстрые струйки защекотали подбородок, заставляя послушно открывать рот и судорожно сглатывать, стараясь не упустить больше ни капли…  — Эх ты, счастливчик, — добавляет жалостливо и возвращает обратно на мягкий песок. *** Затуманенный мозг еще долго сопротивляется, не желая покидать акваторию странного сна. Вовсю напрягая извилины, выискивает возможность нырнуть обратно и получить за покорение ненавистной геенны вожделенный приз. Но полыхающая флуоресцентом синева уплывает все дальше, постепенно теряя привлекательность. Становится размытой, блеклой. Пока вовсе не лишается цвета, плавно растворяясь в неумолимо сжимающемся бескрайнем пространстве. Остается всего несколько коротких секунд для прощания с «уходящей натурой», и портал схлопывается насовсем, сохраняя лишь скудные обрывки мимолетных воспоминаний; дикое бессилие в безвольном теле, сухие, растрескавшиеся в горячке губы… …и чужие пальцы вокруг запястья левой руки — бесспорное доказательство реальности произошедшего. — Сержант? — Шепотом сообщаю о возвращении и слегка дергаю рукой, в надежде освободиться. Ни хрена: пальцы на запястье едва заметно дернулись. Но не отпустили — похоже, приказ «присмотри за ним» снова вступил в силу. — Сержант? — Еще одна героическая попытка — и головная боль, в разы сильнее обычной, пригрозила немедленным взрывом в левом виске. А меж ребер вспыхнуло, от чего озадаченное сердце едва справляется, гоняя по сосудам бурлящую кровь. Хорошо бы сесть. Отдышаться. Остыть. Но мокрый халат прикипел в аду пухового саркофага, неприятно сковав тугой шелковой броней, запросто лишив способности двигаться: онемевшие конечности бесполезны, как у тряпичной марионетки, потерявшей умелого кукловода. «Еще бы! Такое веселенькое путешествие. Даже дури не надо…» А-а-а, явился. Где пропадал? «Знаешь, пока то да сё… Крем от загара. Освежающий спрей. Лимонная вода… Хотел еще этот, как его… компас прихватить, или карты. Но не успел — ты уже вернулся…» Ага, карты очень помогли бы. Особенно, валет. Бубновый… «Причем здесь валет?..» Не знаю. Отъебись — не до тебя сейчас. Бессилие кроет по новой, и я опять окунаюсь в тягучую полудрему. Время от времени все же выныривая — вдруг Дженкинс откликнется. Но ничего не происходит. И цепкий захват все там же. — Сержант? — Пытаюсь снова, с трудом повышая голос, и он звучит расстроенным банджо. — Вам не кажется, что миссия «Садовники без границ» потеряла всякие границы? Спросил, расшевелив в легких осевший песок. — У Дженкинса выходной, — тихо вещают откуда-то сбоку, заставляя от неожиданности похолодеть, и тут же ощутить новую волну жара. В секунду открыть, и поспешно закрыть глаза. Да поплотнее. С твердым намерением вернуться в песчаное пекло. А еще лучше — во вчера; благоразумно принять предложение Дженкинса и свалить в туман. Короче, исчезнуть. Только бы не быть здесь. «Бубновый валет!» Джокер, блядь. — Как ты? — Расслабленная ладонь оставила запястье, уверенно легла на лоб и застыла, в миг уничтожив все мысли. Кроме одной: «Жалеет тебя». — Что, поперся-таки в госпитальеры?.. — Спрашиваю, не открывая глаз. От страха, что все это — галлюцинация, навеянная чертовой пустыней. — И уже по привычке ищешь страждущих. Как мило… — Нечего было искать — стон стоял на всю округу. — Пальцы легонько гладят висок, касаются скулы. — Совсем хреново, да? — Не обольщайся: просто приснившаяся пляжная вечеринка удалась — три задницы оприходовал. Говорить удается с трудом — дыхание то и дело перехватывает. От его беспокойных пальцев. И от обиды: не так я представлял себе нашу встречу. — А что так скромно? Во сне можно было и больше… — Можно, конечно. Да скучно стало. И я удрал… — Правильно сделал: в твоем возрасте надо беречься даже во сне. А то так и до лакированной коробочки недалеко. — Наглая ладонь поспешно убралась, напоследок нежно проехавшись по волосам. В паху сладостно потянуло, уничтожая выдержку, заставив наконец взглянуть на эту сволочь. Но все колышется в мутной дымке и он, облаченный во что-то белое, едва различим. «Сущий ангел…» Смотреть адски больно. И сочащееся сквозь гобелены неожиданное солнце здесь ни при чем. — Слушай, Перси, катись отсюда, а? — Я у себя дома, если ты помнишь… — У меня дома. По крайней мере, до воскресенья. Если ты помнишь. Глаза лучше держать закрытыми: наиграно насмешливое лицо отображает мое состояние почище всяких зеркал — еще одно очко в пользу Синего парня, — но и не смотреть на него невозможно. — Как насчет гостей? Ты же сам приглашал, помнишь? «Испить чаю, почитать Грозовой перевал…» — Кривится в наглой ухмылке, потешно дергая бровями. Только взгляд сквозит беспредельной горечью. И вкупе с воспоминаниями о недавнем приключении еще больше все усугубляет: — Убирайся, — хриплю. — Дай спокойно сдохнуть. — Черта с два! — Складывает руки на груди, становясь в бульдожью стойку. — Боишься потерять обещанные тысячи? — Кстати, с тебя еще пять. За «реанимационные действия». Так что пока не примешь Адвил, я с места не сдвинусь… — Тогда заставь меня. Или поручи Дженкинсу — он лучше справится. — Все-таки ты глухой: Дженкинса. Здесь. Нет. И не было. — Я видел его. Жетон… — Ты об этом? — Быстро запускает пальцы за воротник футболки и извлекает на свет алюминиевую бляшку, нанизанную на тонкий черный шнурок. — Вот, смотри! Склоняется так низко, что длинные пряди почти касаются моего лица. Изловчиться, поймать, намотав на кулак, притянуть. Поближе. Отпраздновать спасение, выпив влагу розового рта… Но руки недвижимы и все, что получается — с трудом навести резкость и всмотреться: «Тэйлор, Джастин» 18.03.1983 О (IV)R(+) — извещают тисненные буквы. — Ну что, доволен? А Джем… не стал бы возиться. У него разговор короткий: либо ты лечишься. Либо тобой занимается капеллан.  «Если капеллан такой охуенный, как Дженкинс… то почему нет? Это же круто!» Особенно, когда он тебя отпевает… — Хрен с тобой, давай свой гребаный Адвил и сваливай. А то кто будет собирать подношения зрителей, пока ты тут играешь в Мать Терезу. Метнул синевой из-под ресниц и молча повернулся к прикроватному столику, где им заведено уже целое хозяйство: стаканы, салфетки, бутылка Эвиан. Пакетики Адвила. Градусник… Где-то там, в тесноте, доберман. Не потерялся бы… — Как давно ты здесь? А то нехило обжился, смотрю… — Я… с ночи. Забыл кое-что. Пришлось вернуться. Но… скоро обратно — Итан ждет. — Бутылка мелко звякает о стакан. Бледные щеки заплывают красным. Он знает, что врет? — Выпьешь сам? — Тяжелый хрусталь, полный белесой жидкости, дрожит. — Или тебе помочь? — Ага, плесни туда немного виски.  Или яду… Потому что ты каким-то ебаным чудом наконец оказался здесь. А все мои прежние желания отдалились, как приснившийся горизонт. Напрочь потеряв значение. Остались только ладонь под затылком и фиалковые сейчас глаза. Смотрящие, как на бога. А всего-то нужно было лечь в постель. И совсем не в позитивном, жизнеутверждающем смысле. Так что два — один, мистер Синий парень, два-один. И я ничьей не ограничусь.