Февраль-март

— Брайан? — Ммм. — Отложи отъезд… Слышишь?.. — Щеку щекочут ванильные волосы, и нет никаких сил открыть глаза. — Останься… хотя бы на пару дней… Бинго! «Ну что, счастливчик, повезло тебе, даже напрягаться не пришлось». А вилки? Пока сражались — халат насквозь промок. «Отличная прелюдия». Губы снова кривит дурацкая улыбочка, а в груди разливается теплый мед ликования. Только неуемная внутренняя сволочь добавляет непременную ложечку дегтя: — Что Перси, бабки нужны, или просто нравится в сиделку играть? Вместо ответа нежно целует висок, щеку, ухо. Затем легонько прикусывает мочку, посылая в пах новую порцию жара и расшевеливая меж лопаток муравьиные толпы. Сучонок. Еще немного — и я таки украшу им сервировку. Плевать на фамильные черепки, пунктуальность Салливана, «натуральные» взгляды… Даже если Дженкинс заявится — не отступлю. Пусть смотрят оба, как «завтракаю» панкейковой задницей, наслаждаясь вкусом победы. Но странно притихшая белобрысая мамба вдруг совершает новый бросок, силой лишая влажной мечты. — А не вы ли, мистер Кинни, впечатлившись сиделкой, наобещали премиальных, лишь бы та согласилась опекать вас и дальше? — шипит, больно вцепившись в волосы, заставляя открыть глаза. Чертов хитрец! Все слышал, оказывается. Надо было проверять получше. Ведь было же чем. Терпеть лукавую синеву становится невыносимо и, отбросив искореженные вилки, тоже наматываю на кулак. — А ты чего больше хочешь? Денег? Или… — Денег, конечно, денег. Ради чего бы я еще так унижался. — Морщится от боли. — Перси, ты адски меркантилен. — Касаюсь языком ягодных губ. — Сейчас поднимемся… поближе к чековой книжке, и ты убедишься в этом еще раз. — Какой суммой думаешь разжиться, сребролюбец? — Запускаю свободную ладонь под резинку спортивок. — Как обычно, сотен пятьдесят? — Миллион. Тяну волосы сильнее, и пальцы крепче жмут гладкую половинку. — Зарвался, понимаю… Ну ладно, отдашь обещанные, плюс попозируешь немного… и довольно. — Копишь впечатления для новых шедевров? — Его рот опасно близко. — Угадал. Так что в твоих интересах побыть немного послушным. Или плати… Не выдержав, ослабляю хватку и до того рьяно берусь начислять бенефиты, что мозг, стремительно теряющий кислород, едва успевает выдать нужную мысль: звонить Тэодору немедленно, пусть срочно отменяет Салливана. Пока я тут «побуду послушным»… «Послушным»? Это как?» Как угодно. Не с миллионом же расставаться. Тем более, что для него такая цена крайне унизительна. — Который теперь час? — спрашиваю, чуть отдышавшись. — Восемь. — Взглянул куда-то над моей головой и снова подставил губы. — Поздно… А бахнувшая тяжелая створка в точности подтвердила мои слова. — За тобой, наверно… — Глаза в секунду сделались детскими, будто не они только что издевались, разжигая во мне пожар; забегали, засуетились — скрип полов все слышнее. — Успокойся, Перси, сейчас по-быстрому спроважу и… буду позировать весь день. Но с условием… — Пальцы уже рядом с «мечтой». — Согласен! — Кивает, недослушав, и опять разрешает целовать, сразу достигая нёба. Воображаю, как у Салливана вздыбился «ежик» и побагровело лицо: это же его шаги сейчас затихли. Надеюсь, общение с миссис Новотны немного снизило возможную восприимчивость. — Так-так-так, — негодует голос, — звони хоть лопни: блудливая задница как всегда «вне зоны». От неожиданности дергаемся оба. Однако Тэйлор через секунду приходит в себя, узнав «пришельца». А я едва опять не сваливаюсь со стула, когда он, вскочив с восторженным «Вульф!», бросается ему навстречу. «Вульф?.. А Салливан где?» Нарываешься на рифму, Ханикатт. Рассмотреть Несалливана не получается: тот с легкостью отрывает Тэйлора от пола и сразу принимается штамповать губами везде, где только что был мой рот. И нагло лапать — где руки. Жадно шаря ладонями по голой коже. — Вульф, перестань! — Заходится смехом обрадованная сволочь. Вертится, вырываясь, торопливо натягивая сползающие штаны. Но тут же снова целует. Сам.