Февраль-март

— Извини, босс. Утро понедельника — трафик жуткий. Здесь и то заторы: два каких-то блондинчика, прямо на подъездной аллее… Перемещаюсь с идеального лацкана на озабоченное не бухгалтерией лицо. — Трахались?.. — Если бы… — Мечтательно улыбнулся. — Перегружали что-то из забрызганного грязью «Вранглера» в новенький серебристый «Лотус». Пришлось ждать, пока закончат… — Сигналить не пробовал? Помогает, говорят. — Не посмел — горячие оба до последней возможности, — громко сглотнул и затянул излюбленную арию, — один — юный совсем; волосы до плеч, сияют на солнце… Настоящий ангел. Второй… — …настоящий демон, — нагло обрываю цветистые трели, чувствуя, как начинает сводить зубы. — А-а-а, так ты их в окно видел! — Обрадовался. — Вот делать мне больше нехрен, как в окна пялиться. — Быстро «съезжаю» на лацкан. И с темы: — Салливан где? — Ах, да, Салливан. — Нехотя выныривает из грез о «блондинчиках». — Взял парочку дней. Свозить Деб на Гавайи… — Укатил, значит, сволочь… На серебристом «Лотусе»… — Не злись — парень не отдыхал с открытия агентства… — …а я, блядь, торчу в этой ебаной дыре… — Вскакиваю — окаменелость в груди размякла, дернулась, затрепетала, подталкивая бежать на подъездную аллею. И дальше. До самого Фриско… Но раскаленный шар мигрени больно лупит в висок, вовремя сбивая настрой. — Что с тобой, Брай? — А что со мной? — Слава яйцам, брови еще способны выражать похуизм. — Выглядишь как в тот день, когда я тебя только привез… — Ну вот, считай, привез, и сразу увозишь — мне здесь пиздец, как не нравится. Бегло окинул дорогие панели, витраж. Завис на сервировке. — По-моему, миленько: салфеточки, кофеек, блинчики с конфитюром… — Схватил одну из бутылок. — О, настоящий французский! Весьма любезно со стороны хозяев, такая щедрость… Или ты сам все приготовил? — издевается. — На пятьдесят сотен можно получить дохуя крахмальных салфеток и хозяйской щедрости… Сразу видно — не понял нихрена. Но послушно кивает: — Я и говорю: за пять тысяч местечко бесподобное… — Бесподобно скучное, — обламываю упрямца. — И пафосная роскошь заебала, знаешь ли. Поехали. К нормальному душу, привозным ужинам; к виски, травке, другим легкодоступным развлечениям… — Рано пока к развлечениям, — голос стал тверже, взгляд посерьезнел, блондинчики забылись, — рядом с «Логовом ящерицы» есть одно маленькое спа. Туда мы и отправимся, прежде, чем ты пустишься на их поиски. — За каким хуем волочься в занюханное спа, если есть «Вуди»? Парочка шотов — и сразу как новый… — Майкл вернулся. — Неожиданная новость заставляет отвести глаза. — А ты на хорошо отдохнувшего откровенно говоря, не тянешь… Загара «сделано на Ибице» тоже не наблюдается. Там тебя побреют, подстригут. Освежат. В общем… — …сотворят китайскую подделку. — Никаких подделок, все японское. — Ты, блядь, гений рекламы, Тэодор. Надеюсь, со своим «саке» туда пустят. *** Новоявленный гений, покрываясь испариной, мотается вверх-вниз, старательно набивая машину моим барахлом, пока я одеваюсь. Точнее, делаю вид, сидя на краю развороченной постели, уставившись в тлеющий над столиком узорчатый шар, и боясь пошевелиться: он до сих пор здесь. Мы здесь… Прикрываю глаза — шар застывает под веками, а сквозь шум в голове — ритмичное бряцанье жетонов, глухие отрывистые стоны, шорох простыней… Недавнее вскипает мощной волной и одним хлестким ударом проделывает в груди нехилую пробоину. Но о «заделать течь» и отчалить не может быть и речи — я иду ко дну. Размышляя над тем, «много ли Доминго на Дивисадеро?..» К счастью, глаз примечает известный «охладитель» глупых желаний и после нескольких хороших глотков отменяю к хуям перепись мужского населения Сан-Франциско. Лучше учинить ее в «Вавилоне», тем более, «Майки вернулся». И когда измотанный Тэодор объявляет о готовности отправляться, совершенно спокойно покидаю вдруг ставший тоскливым лавандовый рай. Чтобы под громкое бульканье «теннессийского» дойти до площадки… и вернуться. К стикеру, задорно горящему оранжевым среди кучки унылых пакетиков из-под адвила. «С любовью, Персиваль» дрожат измятые карандашные буковки. Первый порыв — бросить обратно. Но в «пробоину» начинает неумолимо прибывать, и сердце захлебывается от жалости к доберману. Беру несчастного и ухожу, навсегда оставляя все за толстой дверью. Только неудержимое срывает преграду с петель и стремительно катит следом, принуждая спешить, скрипя ступенями. А внизу, лихорадочно втиснуться в заскорузлые Прада, схватить с пола куртку и, не оглядываясь, шарахнуть дубовой створкой. Затем, отойти ярда на три от порога и, закрыв глаза, прислушаться. Ти-ши-на… Неужели получилось? Заставляю себя поверить и, отсалютовав бутылкой в бирюзовое небо, отпиваю, празднуя призрачную удачу. Внутри вмиг становится легко, в мозгах — как в окне после омывателя. И безмерно радуясь новому состоянию, наконец направляюсь к доджу. Лимонно-пятнистому от солнца. Однако, гроза отчетов не сидит, замечтавшись, в салоне, слушая какую-нибудь оперную нудятину. Он, блядь, торчит у брошенного «блондинчиками» «Вранглера». Радость понемногу начинает стихать — плохо на меня действует сей модельный ряд. — Эй, кэбмен, какого хуя застрял? Съебываем! — Чтоб успокоиться, опять вспоминаю о Майки. — Брай, иди сюда, — звучит раздражающе весело. Отпиваю глоток и лениво шуршу гравием. — Ну? — Опять будет лить романтический бред. — Вокруг обойди. Ссохшиеся челси жмут адски. Но, стиснув зубы, все же подчиняюсь. — Что скажешь? — Кивает на дверцу, где сквозь грязь сияет ярко-розовым «педик». Аэрозольные буквы размером в фут. — Неплохая идейка для твоего бухгалтеровоза. Глядишь, траха станет больше. — Да и так все отлично. — Поправил галстук и победно повел бровью. — А у меня нет, — разозлившись, прикладываю горлышко к губам. — Странно. Если учесть, что один из них, — делает ударение, тыча пальцем в джип, — точно побывал в твоей постели… Охреневаю. Ровно на секунду. И тут же перекрываю информационный поток, не то навертит похлеще Ханниката: — Блондины не в моем вкусе. — Конечно-конечно, — соглашается, — но тогда откуда же на подушках столько светлых волосков?.. — Поехали. — Надавливаю взглядом, и хитрая улыбочка скисает. Как и его любопытство. Зато я всю дорогу думаю. Не о волосках, о буквах. Неужели приветик из прошлого пизденышу прилетел? Три недели в коме. Блядь. Но потом вспоминаю о Вульфе — есть кому париться о детке — и пью за его здоровье. Все сорок миль.