In my heart

       Анна мечтала о том, чтобы это был сон. Страшный такой, неправильный, не имеющий ничего общего с их реалией.        Анна мечтала о том, чтобы вновь распахнуть глаза с по-детски чистой верой в то, что всего этого мытарства не было.        Чтобы на девичье лицо, окаймлённое многочисленными забавными веснушками, вновь падали лучи августейшего солнечного диска в самую рань.        Чтобы снова первым, что она сумела бы повидать, были улыбки родных и близких. Тех, кого она успела полюбить всей своей величавой душой за всё это время.        Чтобы снова, очнувшись после долгого сна, казавшегося кошмаром, застать рядом с собой сестру. Встретить родной взгляд, а потом броситься на шею, обнять и рассказать о том, что она повидала. Анна очень, до самого скрежета в трясущихся пальцах рук, мечтала, чтобы это всё оказалось сном.        Но каждый раз, просыпаясь после ничего не дающего ей сна, она, окромя высоких и хрустящих под санями сугробов, видела только укрытую снежным покровом изумрудную лесную гладь. Каждый день. Каждый чёртов день, который тянулся для неё одинаково долго, не менялся. Всё тот же топот копыт Свена по камням или снегу, всё те же неудачные попытки Кристоффа пробудить её душу, что легла в вечный сон. Анна думала, что априори не хотела просыпаться. Находиться в коконе, — прочном, чтобы не пробить — и не понимать, что происходит — прекрасное ощущение, как бы то ни было эгоистично. Их мир жесток, их мир не щадил никого. Не пощадил он и её сестру, случайно сделавшей лишний шаг. И оказавшейся на дне.        А мама говорила, что неосторожность неминуемо приведет к гибели. А сама Анна ей говорила, чтобы они всё делали вместе.        Эльза пошла наперекор этим всем правилам, поступив, опять же, по-своему.        Эльза за это же и поплатилась.        — Нельзя же постоянно ходить за мной в огонь.        Анна с самого начала знала, что нельзя, что в руках сестры всегда была такая сила, о которой ей и мечтать не доводилось. Анна всё равно строптиво следовала за ней прямо в пекло. Не моргнув, не подумав ни секунды.        — Если не хочешь, чтобы я шла за тобой в огонь, то и сама не ходи в огонь!        Днём она прокручивала в уме только одно: она обещала.        Эльза обещала, что больше не войдет в то пекло, не подставит свою жизнь под опасность. Обещала, что они всё будут делать вместе. Из-за её лжи Эльза и умерла. Анна готова была всё забыть, простить непутевую сестру, зарыв несуществующий топор войны. Готова была, лишь бы это её вернуло. Анна знала, что это её не вернет, да всё равно гоняла прочь обиды.        Кристофф угнетенно вздыхал в последнее время: Анна увядала у него на глазах, а душа её, бойкая и пылающая огнём жизни, умирала на его руках. Ему страшно. Ему очень страшно, что однажды её сердце, доселе не познавшее такой скорби, не выдержит, разорвется, унесет её далеко от него. Он пытался вытащить Анну из этой бреши, через которую она ничего более не чувствовала. Ночью, когда было особенно холодно, — конечно, внимания она этому не уделяла — Кристофф прижимал её к себе, пытаясь отвлечь душевными разговорами, порой бросая очень неудачные шутки. В его кармане-то всё ещё поблескивало кольцо, не познавшее тепла её хрупких пальцев, и жизнь, дьяволом нависшая над ним, будто так насмехалась и корила за то, что он не рассказал обо всём раньше. Кристофф медленно закрывал глаза от этой мысли, а потом, дёргаясь, сразу же открывал, глядя на заснувшую Анну: она снова звала сестру во сне. Он снова слышал имя Эльзы.        Когда он пытался с ней заговорить, она молчала, будто немая. Будто звезда на небе. Отвечала лишь кивком, когда это выходило, либо же таила гробовую тишину норвежской ночи. Кристофф её не винил. Кристофф, признаться, хорошо её понимал. И в его шкафу таились свои скелеты, она о них даже не знала.        Рвано дыша, — нельзя плакать, нельзя — Анна прижимала к себе колени, стараясь отпустить. И забыть. Так же, как хотела однажды сделать того её сестра, потому что вопреки всему ей сейчас хотелось успокоить себя мыслью, что она не одна. Глядя, как на куполе неба забрезжил багровый, точно кровь, рассвет, Анна тяжко вздыхала: очередной день, полный боли утраты, остался позади, дав место новому. Рассвет этот слепил глаза, но она их и не отводила. Опускала голову, когда терпеть всё было невмоготу, когда хотелось скрыться от всего. Не скрыться, Анна знала. Ей не спрятаться от гнетущих взглядов с неба, скорее солнце исчезнет.        — Эй, Анна, — на сани, визави неё, подсел Кристофф. Свен, увидев в его руках сверток, откуда выглядывали желанные зелёные пучки, забил копытами по заснеженной земле и рассек тупыми рогами морозный воздух. — Я… принёс поесть. Немного моркови и пару пряников. Ну, может поешь? — Кристофф, конечно, заметил, как исхудала Анна за всё это время. — Хоть немного.        Что не удивительно, она покачала головой, сильнее укутавшись в шаль матери, которая всё ещё хранила запах Эльзы.        Анна всё ещё помнила тот день. Тот, когда волна метнулась чуть ли не к самому куполу неба, утопив весь Эренделл. Она тогда осталась без дома, так же, как и большинство населения королевства. В тот день, будто того мало было, сквозь скрипящее сердце довелось принять одну тяжелую правду: Эльзы больше не будет рядом. Она, что уж скрывать, поняла это с самого начала, когда в её руках рассыпался Олаф, но в душе Анна верила, что быть того не могло. Даже тогда, когда она подошла к утесу и посмотрела на реку, что раскинулась под ней, то надеялась, что, вот, прямо сейчас, в это мгновение, покажется у самого горизонта Эльза. Когда того не случилось, Анна словно обезумела, а после и потеряла ту искру в глазах.        — Мне кажется, Эльза не хотела, чтобы ты доводила себя до такого состояния, — однажды ночью Кристофф отважился сказать это. Он внимательно смотрел на свернувшуюся в клубочек Анну, хрупкую такую, что и нажимать на неё тяжело было. Ему искренне страшно было сделать ей больнее. — Понимаешь, как говорят часто? Умерла за нас, надо чтить память и всё такое.        Он знал, как глупо себя вёл. Даже Свен повернул голову к нему, мазнув по ледорубу полным укора взором.        Анна не реагировала.        — Знаешь, — голос Кристоффа стал тих, а сам он, вздохнув, посмотрел на скрещенные домиком руки, — когда я был маленьким, — на лице слабо дрогнула улыбка, — я бы даже сказал подростком… Я постоянно держался рядом со своей мамой. Ну, знаешь, связь с родителями? — он посмотрел на звёздное небо, переливающееся многочисленными цветами в северном сиянии. — Перед сном она часто рассказывала мне сказки, а утром я постоянно помогал. Я правда был к ней привязан. А потом, — вновь вздох, — она умерла. Мне было четырнадцать. Это было для меня самым тяжелым событием в жизни. Отца-то я никогда не знал, умер до моего рождения. — Кристофф всё ещё помнил, как она погибла в холодной воде, поскользнувшись на льду и упав в заледенелую прорубь. Её тело, холодное-холодное, более не дышавшее, вытащили, но легче ему не стало. Потерять ещё одного родного человека было по-истине страшно. — Мне было тяжело. Два года я рос, будучи в таком же состоянии, как ты сейчас, но, знаешь… Однажды один из ледорубов, друг моей матери, показал мне дом с детьми-сиротами, некоторых из которых бросили родители. Не знаю, как описать это, но они были счастливы. Я видел в их глазах боль от того, что родителей не было рядом, но они смотрели иначе на жизнь. Они могли двигаться вперед. — Кристофф коротко усмехнулся, боясь проронить скупую слезу. — Возможно, если бы не это, то я так бы и не смог справиться с кончиной матери.        Он дёрнулся вдруг, ощутив, как Анна, хранившая ту скорбящую безмятежность на лице, прильнула к нему. Кристофф даже испугался сделать лишний вдох.        — Мне кажется, что… Я тоже справлюсь.        Это было первое полноценное предложение от неё за последние несколько месяцев.        Сидя в таком положении от силы пару минут, дабы не потревожить эту идиллию, он осторожно коснулся рукой до её плеча.        — Я в тебя верю.