under my skin

      Готов поспорить, некоторых учили плавать довольно простым способом: бросали в воду и, мол, плыви, если жить хочешь. Но ты просто не понимаешь, как выплыть, судорожно хватаешь воздух, бьёшь воду руками, трясёшь ногами, изо всех сил стараешься подняться за мелкой долей кислорода, чтобы прожить чуть дольше. У кого-то выжить получается. В памяти откладывается этот опыт, ты анализируешь и пытаешься понять, где, как и что сделал неправильно, чтобы в будущем не повторился этот кошмар.       А кто-то тонет. Кого-то пучина затягивает. Ты видишь, как тёплый солнечный свет всё отдаляется, холод забирается под кожу, а крик застрял в горле. Бултыхаешься, бултыхаешься, но смысла, как и сил, уже нет. И ты отдаёшься водной стихии. Позволяешь ей тянуть тебя всё дальше и дальше в безграничную и пугающую неизвестность, но страха уже не осталось. Не осталось ничего. Закрываешь глаза и слышишь, как бьётся твоё сердце, пытаясь сохранить тебе жизнь, а ты уже не надеешься, да и не особо-то хочешь.       Не сложно догадаться, что чувствую я.       Я не ждал двадцатилетия. Более того: я вообще не хотел доживать до этого возраста, потому что, кажется, я знал обо всём ещё давно. Но ни разу в моей голове не возникла мысль прекратить всё, резко оборвать, потому что, ну, это слишком эгоистично даже для такой персоны, как я. Было так до наступления моего юбилейного дня рождения.       Как только стрелки часов показали двенадцать, я осушил полный бокал вина за один раз. Сделал это, так сказать, для храбрости, потому что боялся задрать рукав и увидеть там то самое имя. Имя, от которого кровь стыла в жилах, от которого кидало в жар и хотелось разодрать себе грудь до самых рёбер, чтобы вдохнуть свободнее. Которое настолько въелось в мою голову, что уже никак невозможно его оттуда вытащить.       Но я всё-таки сделал это. И я был, блять, прав. В тот день это меня вообще не обрадовало.       С тех пор я возненавидел свой день рождения.       Для кого-то любовь — это когда всякая живность вроде бабочек порхает в животе. Когда открывается второе дыхание и хочется орать во всю глотку о том, как прекрасно это чувство, петь серенады и встречать рассвет под шум автомобилей и шелест листьев. Для меня это погибель. Верная смерть, которая, судя по всему, вот-вот настигнет и меня. Мой соулмейт — мой близкий друг, Ремингтон, блять, Лейт, встречающийся, ко всему прочему, с девушкой. Который ни за какие бабки не стал бы заводить отношения с парнем, тем более с таким, как я. Чудаком с длинными, чуть вьющимися волосами, одевающимся в странную старую одежду, не расстававшийся со шляпой и карандашами. И с не самым приятным характером: отстранённый, часто грубый, молчаливый... Но, тем не менее, Ремингтон всё равно говорит мне, что я прекрасный человек. Я в это не верю, но каждый раз, когда слышу это, улыбаюсь. Но зато верю в то, что всё это тупая ошибка, из-за которой приходилось страдать.       Его голос — это мой наркотик. Хотелось слушать его и слушать, слушать, слушать, и под его песни разодрать кожу, сломать рёбра и разорвать лёгкие, чтобы вырвать всё о нём вместе с сердцем из себя.       Я каждый день думаю о нём. Каждый чёртов день я просыпался с мыслью: «В порядке ли он?». Каждый раз, когда мы видимся, у меня трясутся руки, как у алкоголика. Каждый раз, когда он смотрит на меня, что-то сдавливает лёгкие, не позволяя мне вздохнуть. Каждый раз, когда он мне улыбается, в горле пересыхает и я не могу больше говорить.       Кажется, любовь переходит в одержимость. В зависимость.       Сначала я пытался перекрыть мысли вместе с чувствами алкоголем. Не помогало, становилось только хуже: пару раз я едва не позвонил ему в три ночи, зарёванный и с заплетающимся языком, чтобы признаться в любви. Да чёрт, наверное, даже если бы я это и сделал, то он бы спихнул это на алкоголь. Я бы тоже соврал.       Я не находил утешения даже в рисовании. Я комкал листы и выбрасывал на пол, ломал карандаши, из-за чего вскоре по всей комнате валялся мусор.       Я ненавидел себя за то, что чувствую. Эта каша смешалась во мне, и расхлёбывать её блядски тяжело. Я стал чаще срываться, уходить в себя. Саморазрушаться.       Дошло до того, что я стал резать себя. Я осознал, что никто не должен страдать от того, что происходит со мной. Только я заслуживаю страданий. Это только мои проблемы. После того, как острое лезвие проходило по бледной коже, оставляя тонкий порез, который вскоре заживал и превращался в маленький и едва заметный [если порез, конечно же, неглубокий] шрамик, становилось немного и ненадолго легче, а после я прятал их за длинными рукавами рубашек, чтобы не было ко мне вопросов. Ни сигареты, ни алкоголь не помогали мне. Только так. Наверное, этому есть какое-то психологическое объяснение, и мне лечиться надо, но я не хотел. Не помогло бы.       Никакое лечение не избавило бы меня от чувств к этому безумцу, любившему залезать туда, куда можно и нельзя.       Совсем скоро новый тур, и я не знаю, как буду находиться в одном автобусе, в одной гримёрке, на одной сцене рядом с ним. Боже, если ты есть, дай мне сил.

* * *

      На всякий случай с собой я взял успокоительные, которые прописывал мне когда-то психиатр, с надеждой на то, что они будут действовать. Раньше после них становилось лучше, сознание притуплялось и мысли отступали, сливаясь с общим шумом. В гримёрке, пока никого из группы и команды не было поблизости, закидываюсь одной. Пока что не действует. Ничего, не всё сразу, Эмс.       и приведи себя в какой-никакой порядок, выглядишь хуже бомжа.       Пальцами я расчёсываю спутавшиеся волосы, после чего наношу тени на веки. В сон всё ещё клонит, а после таблетки организм расслабляется. Наношу тени под веки. Едва не протыкаю себе глаз. В результате вроде не совсем уж криво, сойдёт. Беру палочки в руки, и замираю, не в силах оторвать от них взгляд.       Я бы не держал их в руках, если бы Лейт однажды не подошёл ко мне, забитому подростку, и не предложил присоединиться к их с Себастьяном группе. Я вообще до сих пор понять не могу, как Лейт, популярный парень в школе, не обделённый вниманием со стороны противоположного пола, стал общаться со мной: тихим, грубым пацаном, которого из-за длинных волос называли девчонкой. Помню, как Ремингтон утешал меня и говорил не обращать внимание на всяких мудаков, что длинные волосы мне идут...       Ах, воспоминания, какую же боль вы мне причиняете.       В гримёрке всё ещё никто не появляется, и я выхожу и иду к автобусу, стоящему неподалёку от клуба, где мы сегодня должны отыграть первый в этом туре концерт. Странно, что ещё никого нет из группы. Пока шёл, я встретил только крю на пути.       На улице холодно, сыро и ветрено, ещё и моросит. Противно, в общем. На душе не лучше, но, блять, хотя бы погода могла бы не напоминать об этом паршивом состоянии, в котором я пребываю уже чёрт знает сколько. Дойдя до автобуса, я ставлю одну ногу на ступеньку и, напрягшись, с силой оттягиваю дверь, потому что по-другому открыть её нереально. Внутри гораздо теплее, чем снаружи, так что я тороплюсь зайти и закрыть эту тяжёлую хреновину. В автобусе также тихо, что начинает напрягать, но вскоре замечаю Ремингтона и облегчённо выдыхаю. Он сидит на своей койке, не издавая ни звука, и пялится стеклянным, не выражающим ничего взглядом в экран телефона. Даже удивительно. И немного пугающе.       — Хэй? — зову я, неуверенно подходя ближе. Ремингтон отрывается от телефона и смотрит на меня.       — Привет. — На губах появляется та яркая, лучезарная улыбка, но на долю секунды замечаю грусть во взгляде тёмных глаз.       — Я тут... — запинаюсь и сглатываю. Господи, Лейт, хватит улыбаться, ты сводишь меня с ума, а скоро, видимо, и в могилу. — Просто никого из вас нет, я решил проверить, всё ли в порядке.       — А, всё нормально, — отвечает Рем и откладывает телефон. — Себ ушёл минут пять назад за едой для нас, так что ты вовремя.       — О, круто, действительно вовремя.       Перекусить бы не помешало, это да. Я не ел уже почти два дня, и мой организм, в принципе, привык к сбитому режиму, но всё равно требовал хоть что-нибудь помимо воздуха и Святого Духа.       Неловкое молчание. Блять, как же я это ненавижу, особенно ненавижу, когда я не знаю, как продолжить разговор. Сверчки на фоне, чтобы хоть как-то разбавить тишину, лишними бы не были.       — Хочешь, садись, — говорит Ремингтон и двигается на кровати, хлопает по месту рядом с собой.       Я сглатываю. Сердце начинает биться быстрее. Ремингтон, сука, что же ты делаешь? И всё же, чтобы не выглядеть полным идиотом и тормозом, приземляю пятую точку рядом с вокалистом. Он улыбается и смотрит на меня, вроде как с радостью, но эта грусть...       — Что-то случилось? — решаюсь спросить я. Лучше спросить, чем гадать, в конце концов.       — А разве по мне видно? — Он выгибает бровь в удивлении.       — Ну... Если честно, то да, — признаюсь, поджимая губы. — Всё в порядке?       Рем поджимает губы и на несколько мгновений отводит взгляд куда-то вниз. Я продолжаю внимательно смотреть, выжидая хоть какого-то ответа, потому что молчание для меня — грёбанная пытка.       — Не совсем, — выдыхает Лейт и смотрит в глаза, чуть поджимая губы, но всё равно едва заметно улыбаясь. Я всегда поражался тому, как он, несмотря на всякое дерьмо, через которое мы прошли и проходим по сей день, продолжает улыбаться. Он удивителен. Его, чёрт побери, невозможно не любить. — Вот как ты чувствуешь, что что-то не так? — Рем тихо смеётся, и я не могу не улыбнуться уголком губ.       — Не знаю, — честно отвечаю и пожимаю плечами. Никогда не думал, что я такой весь проницательный. Но, на самом деле, я никогда не отказывал в помощи тому, кто в ней нуждался, вот только сам помощь не принимал. — Тебе нужно выговориться?       — Наверное, — неуверенно произносит Лейт и прочищает горло. — Ну... Мы с Моникой расстались.       А вот это уже серьёзное дерьмо.       Когда Моника только появилась в жизни Рема, я, понятное дело, ревновал, однако вмешиваться в чужую жизнь не стал: я, так-то, не имею на это права. Мы просто друзья. Не больше. Хотя Реми часто называл всю нашу команду семьёй, и отчасти с этим можно согласиться. Но, всё же, личная жизнь на то и личная, а потому я тихо завидовал этой блондинке в сторонке. Вроде как, они были счастливы. Были.       — Расстались? — тихо и с нескрываемым удивлением спросил я. В это же время с души словно камень упал, дышать теперь легче. Вот сейчас действительно открылось то самое второе дыхание.       о нет, дорогой эмс, если у тебя его имя на руке, это не значит, что у тебя есть шанс. ты ошибка, не забывай. желательно напиши это на лбу, чтоб все знали и ржали до конца твоей жизни       Я сглатываю, но не подаю виду.       — Ага. — Ремингтон кивает и прислоняется спиной к стенке. — Собственно, Себ поэтому и ушёл за едой. Я ему рассказал, а он такой: «Только не ори, я за едой сбегаю, отвлечёшься с пользой».       Я вновь улыбаюсь. Что ж, Себастьян как-никогда прав. А если ещё и любимую «Нутеллу» притащит, так Лейт запорхает от счастья.       — Я... Не вижу смысла в этих отношениях. — Ремингтон продолжает, в то время как я прекращаю улыбаться, как дебил, и слушаю каждое его слово. На удивление, Лейт говорит спокойно, даже с некоторым равнодушием, что ли, хотя он куда эмоциональнее всех нас, и как минимум повысил бы голос. — Я не её соулмейт, а она не мой. Я пытался почувствовать настоящую любовь даже не со своим соулмейтом, и она мне нравилась, но... Симпатия и любовь это разные чувства, да?       — Ты прав, — киваю я, но в голове невольно откладывается это: «Почувствовать любовь даже не со своим соулмейтом». Спрашивать про имя на его запястье, которое было усеяно браслетами, я не рискну. Я, блять, трус, только и всего. Я слишком боюсь услышать правду о том, что его соулмейт — какая-то другая девушка, а не я.       Природа совершает ошибки, и я одна из них — такова реальность.       — Но мы спокойно разошлись, без истерик и скандалов, уже круто. — Лейт снова чуть улыбается. — Она тоже поняла, что всё это было самообманом. Ну, если так можно сказать...       — Главное, что вы поняли друг друга, — мягко произнёс я, в то время как внутри танцуют черти, шепчущие, чтобы я воспользовался шансом, забил на всё и рассказал. Ага, взял и разбежался, — а ещё, что тебе не вынесли мозги.       — Точняк, — смеётся Рем. — Спасибо.       — За что?       — Ну, за то, что выслушиваешь всякое от меня и от Себа. Не знаю, как у тебя от всего башка не взорвалась.       Что ж, Себастьян любил, когда выпьет, разоткровенничаться и пожаловаться на жизнь, а делает он это почти после каждого концерта. Но в какой-то степени это даже забавно, особенно, когда этот недо-алкоголик вместе с этими пиздостраданиями травит какую-то непонятную хрень и сам же с неё ржёт, творит невесть что, а на утро ничего не помнит и страдает от похмелья. Ремингтон любит поделиться своими чувствами, но его слушать интереснее, потому что это не несвязный бред, его мысли глубокие, почти философские. Он харизматичен, а его голос это просто нечто, и слушать его одно удовольствие... Так, Эмс, стоп, остановись. У тебя нет шансов, не забывай, пожалуйста, об этом.       — Всё в порядке, — уверяю я Ремингтона, и сдерживаюсь от желания взять его ладонь в своей, бледной и холодной, и аккуратно сжать. — Мне совсем не трудно...       Ремингтон в ту же секунду отталкивается от стены и подаётся ближе, а затем... обнимает. Его руки осторожно обвили моё тело, ладони легли на спину, а белобрысая голова теперь покоится на моём плече. В тот момент всё внутри чуть не взорвалось, а сердце бьётся так быстро, что становится больно.       — Тебя редко обнимают, да? — негромко спрашивает Рем. А у меня будто отказали руки, язык, мозг и всё что только можно в этот грёбанный момент. Я не могу ответить, но Лейт продолжает, и, Богом клянусь, я чувствую его улыбку, согревающую мою душу: — Странно, ведь ты этого заслуживаешь.       прошу тебя не говори этого господи не надо       Я молчу. Просто не знаю, что мне сказать. Но вскоре тело начинает слушаться своего хозяина, я поднимаю чуть дрожащие руки и некрепко обнимаю парня в ответ. Лейт, кажется, улыбается шире и поглаживает меня по спине, отчего по телу бегут мурашки.       — Знаешь, вот ты всегда выслушиваешь нытьё других... — Он немного отстраняется и смотрит на меня, но руки не убирает. — Может, ты тоже хочешь поболтать?       блять, нет       — Мне нечего рассказать, Рем, — вру я, и, вроде как, прокатывает, — моя жизнь не такая уж интересная.       — Что значит «не такая уж интересная»? А, то есть, тебе с нами скучно?! — «возмущённо» спрашивает Лейт, и я не могу сдержать смех, а он тыкает мне в бок, отчего я дёргаюсь.       — Нет, совсем нет, я...       Договорить я не успеваю, потому что в автобус буквально вваливается Себастьян с тремя пакетами из Макдональдса и двухлитровой газировкой подмышкой, а сильный ветер снаружи с грохотом захлопывает за ним дверь, и наши взгляды останавливаются на гитаристе.       — Это просто пиздец! — восклицает Данциг, топая к небольшому столику на середине автобуса.       — Как мило, — негромко говорю я.       — Я чуть не сдох, пока шёл! — продолжает Себ и ставит всё добро, что притащил, судя по его эмоциям, сквозь огонь, воду и ужасный ветер. — Сначала заказ перепутали, потом очередь, хрен пройдёшь, ещё ветер этот ёбанный! Не день, а сказка! — Пока Данциг выплёскивает своё недовольство, как ворчливый старик, мы с Ремингтоном улыбаемся. Себастьян такой Себастьян, и мы его таким любим.       — Как дед, ей-богу, — говорит Рем, после чего поднимается с кровати и подходит к столику. — Эй, а «Нутелла»? — Парень дует пухлые, намазанные какой-то очередной помадой губы, как делают это маленькие дети, когда обижаются.       — Забыл я про эту твою хрень, — отмахивается Данциг. — И не делай такое лицо, иначе в лоб получишь.       — Да ну тебя, — хмыкает Реми, после чего берёт одну тонкую картофелину и принимается за еду.       Наблюдать за такими «семейными разборками» всегда весело, потому что Ремингтон и Себастьян действительно ведут себя, как братья. Вроде и дерутся иногда [не серьёзно, конечно же], а вроде и смеются вместе, переживают друг за друга. Вряд ли я вписываюсь в их «семью», но Рем не раз называл меня «младшим ворчливым братом». Приятно, конечно, но, блять, я никогда не стану кем-то большим для него. Эта мысль врезается в меня с новой силой. Делает больно настолько, что, по ощущениям, голова будто раскалывается на тысячу частей.       — Эй! — зовёт Реми, вырывая меня из цепких лап моих мрачных мыслей. — Будешь? — Он улыбается и кивает на кучу еды, которую принялся жадно поглощать и Себастьян, запивая колой.       Что ж, перекусить не помешает. До концерта ещё довольно много времени, можно немного расслабиться. Я поднимаю задницу с койки и приземляюсь на диванчик рядом с Лейтом, он придвигает ко мне картошку и я беру пару штучек.       Иногда я всё же чувствую, что нахожусь в большой, дружной семье, где меня хоть как-то ценят.       Я, кажется, дома.

* * *

      Как только концерт закончился и нам уже позволено свалить со сцены, я буквально бегу в автобус. Парни ещё остались болтать и фотографироваться с фанатами, в то время как я просто эмоционально не выдерживаю. Я выгораю. Я задыхаюсь. Я, кажется, умираю.       Я хватаю косметичку и тут же мчу в ванную. Закрываю дверь на щеколду, чтобы никто не мог зайти.       Как, сука, меня угораздило родиться соулмейтом Лейта? Настолько сильно влюбиться в него и одновременно жить с осознанием, что мне не быть с ним? Жизнь, блять, почему ты так меня ненавидишь?       Судорожно копаюсь в косметичке, роняя тональник и палетку. Руки предательски дрожат, а я ничего не могу поделать, кроме как тихо материться на самого себя. Наконец, пальцы нащупывают лезвие, и я вынимаю его из сумочки. Задираю рукав рубашки, на запястье красуется чужое, до тупой боли в груди знакомое имя. Вместе с ним красуются шрамы и раны, давно зажившие и свежие. Включаю воду и уверенно провожу лезвием по руке, по имени, словно пытаюсь вырезать его со своей кожи. Из своей жизни. Не получается. Провожу ещё раз, сильнее и глубже предыдущего, но ничего, кроме физической боли, не чувствую. Ни облегчения, ни разочарования — нихера. Кровь выступает сильнее, а я опьянён жаждой вырезать чужое имя со своего тела, выдрать с корнем, разорвать себя, лишь бы забыть и отпустить.       Очнулся я, когда сделал третий порез, который был ещё глубже, едва не перерезав вену. Пальцы разжимаются, лезвие падает в раковину, звякнув. Кровь не останавливается. Меня как будто шандарахнуло током, я быстро пришёл в себя и принимаюсь смывать кровь с руки, пытаться её остановить, потому что кто угодно мог вот-вот прийти в гримёрку. Все видели, куда я ушёл, в конце концов.       — Ну же, — шиплю, тяжело дыша, смывая кровь, смотря на изрезанное имя на запястье, которое, кажется, стало ещё бледнее.       Вскоре слышу, как дверь в автобус захлопывается.       — Эмс?       Ремингтон.       блять только не ты только сука не ты       — Чёрт, — выдыхаю как можно тише и закусываю нижнюю губу.       Я слышу, как он ходит по узкому автобусу, осматривает каждую койку, задирая шторки. Видимо, ищет меня. Я плюю на попытки попытки остановить кровь полностью и кое-как умываюсь, намачивая немного волосы, после чего, быстро закинув все принадлежности — а лезвие на самое дно — в косметичку, выхожу из ванной, предварительно закрыв кран. Ремингтону оставалось несколько шагов до двери в ванную. Ещё чуть-чуть и он бы увидел меня, пытающегося смыть кровь с руки вместе с воспоминаниями о сегодняшнем концерте.       — Эй, Эми! — Ремингтон подбегает ко мне ближе.       Меня слегка передёргивает от этого прозвища. Я никому не позволяю так себя называть. Только ему.       — Всё нормально? Ты ушёл так быстро, мы...       — Я просто нехорошо себя почувствовал, мне нужен отдых, — перебиваю я, глядя на друга с уставшим видом.       ох, блять, знал бы ты, дорогой, что причиной этого «нехорошо» являешься ты и твои взгляды с улыбками на концерте в мою сторону       Я изо всех сил держался на концерте, когда Лейт посылал свои милые улыбки, пошлые ухмылки и хитрые, прищуренные взгляды в мою сторону. Еле сделал вид, что не заметил, как он мне подмигнул, когда увидел, что я засмотрелся на его полуобнажённое тело. Прятал эмоции под шляпой, опускал голову от камер и света, пытался концентрироваться только на барабанах и игре, но пару раз я настолько сильно ударял по инструменту, что вздрагивал даже Себастьян. Я не понимаю, зачем Реми это делал. По приколу? Я же вряд ли ему интересен. А вот девочкам-подросткам нравится, когда один мальчик демонстративно заигрывает с другим. Пищат как резанные, тряпки да вёдра тащи. Только я не терплю таких игр на публику.       Как оказалось, я очень чувствителен, и всё-таки не стоило показывать это другим.       Ремингтон всё ещё удивлённо пялится на меня, но, кажется, он понимает, что причинил мне боль. Я опускаю взгляд и обхожу его, желая скрыться от чужих глаз как можно быстрее, залезть на свою койку и прореветься, и, желательно, там же тихо сдохнуть, пока никто не видит. Неплохие планы на оставшийся вечер.       — Эми?.. — зовёт Лейт, когда я делаю около трёх шагов от него. В его голосе я отчётливо слышу испуг. Я останавливаюсь и оборачиваюсь к парню, и вижу, как он смотрит куда-то вниз. Проследив за его взглядом, я обращаю внимание на свою руку.       Я даже не умудрился, блять, закрыть изрезанную руку рукавом рубашки. Кровь всё ещё не останавливается и стекает на пол, оставляя маленькие алые капельки на ковролине.       И Ремингтон это видит.       — Это... — Он подходит ближе и осторожно обхватывает двумя тёплыми руками моё изрезанное запястье с таким знакомым и любимым именем. — Ты с ума сошёл?! — кричит Лейт, и я невольно морщусь.       — Рем...       — Какого хуя?! — Он не даёт мне договорить. В тёмных глазах я читаю страх вместе со злостью. — Блять, Эми, — ругается парень уже тише. Он испуганно оглядывается и отпускает мою руку, затем открывает навесной шкафчик и достаёт оттуда аптечку, которую практически никогда никто не трогает.       Вляпался, блять.       — Садись. — Реми кивает на диванчик, на котором чуть ранее мы ели, пили, смеялись и шуточно дрались, подбадривали друг друга перед концертом.       — Рем...       — Сядь, — уже рычит Лейт, и я замолкаю и сажусь на диван. Рядом садится и Реми, начинает копаться в ней, а я отворачиваю голову и закрываю глаза, растворяясь в боли и собственных мыслях.       делаешь только хуже, своё дерьмо в себе спрятать не можешь       — Зачем ты это сделал? — шепчет Лейт, осторожно обрабатывая мои порезы. За ними уже было трудно разглядеть чужое имя. У меня почти получилось.       Я открываю глаза и смотрю на Ремингтона. Он замечает это и также поднимает на меня взгляд. Сглатываю и пока что не знаю, что сказать.       — Ты же можешь выговориться хотя бы мне, — негромко говорит Рем, уже не злясь, но в его глазах всё ещё читается страх и непонимание. — Я никому не сказал бы, если ты этого хочешь. Ты же не одинок, ну... Ни группа, ни мы без тебя не сможем, ни я...       Я едва ощутимо дёргаюсь, слыша это «ни я». Я знаю, что говорит он искренне, он лжёт только когда по-другому никак нельзя, и то — я это почувствую. Но всё ещё молчу.       — Ты важен, блять, — шепчет Реми, опуская взгляд на изрезанную руку. Откладывает в сторону пропитанные кровью ватные диски и осторожно принимается перебинтовывать руку. — Для фанатов, для Себастьяна, для меня в особенности! Мы любим тебя, Эми, я... — Он задерживает взгляд на моём запястье, прищуривается, кажется, пытается разглядеть сквозь порезы и шрамы имя, а затем изумлённо смотрит на меня.       Реми всё понимает. Я же осознаю, что пора действовать. Назад пути нет — он всё понял.       — Имя...       Я резко подаюсь ближе и накрываю его губы своими, блеск на которых немного смазался, тем самым прерываю речь парня. Мягко, осторожно и медленно целую, потому что боюсь, что он оттолкнёт меня, если буду действовать хоть капельку грубее. Мои глаза закрыты, я не вижу его реакции, но чувствую это секундное замешательство, после которого он... отвечает мне. Я чуть вздрагиваю, когда ощущаю, как он также нежно и плавно двигает губами, осторожно держа мою руку. Я кладу ладонь на его шею, притягиваю к себе, потому что мне необходимо почувствовать это тепло; мне необходим сам Ремингтон, как грёбанный воздух. Но вскоре Лейт первым разрывает поцелуй, на что с моих губ вырывается недовольный, едва уловимый стон. Мы смотрим друг другу в глаза, оба пытаемся отдышаться и осознать, что это реально произошло.       — Почему ты не сказал раньше? — спрашивает Рем, и я сглатываю. Уже нет смысла в секретах.       — Ты встречался с Моникой, и... Я никогда бы не поверил в то, что ты мой соулмейт. Ну... Вряд ли ты бы встречался с таким, как я, тем более с парнем, — честно отвечаю и ловлю себя на мысли, что дышать становится труднее, и я сам не понимаю почему. Но когда Реми улыбается, становится как-то легче.       — Да мы оба дебилы беспросветные! — восклицает парень, проводя рукой по своим волосам и смеясь.       Что ж, спорить с этим не стану.       — Я боялся тебе сказать, — говорит Лейт, после чего быстро снимает с руки браслеты и показывает мне своё запястье.       На нём отчётливо виднеется моё имя.       Я удивлённо, в то же время облегчённо выдыхаю и глупо улыбаюсь. Действительно, оба просто непроходимые идиоты!.. Мне хочется просто провалиться сквозь землю, и я начинаю тихо смеяться, сам уже не зная отчего — то ли от неловкости всей ситуации, то ли с того, какой я неуверенный тормознутый идиот.       — Господи, — еле слышно выдыхаю я, закрывая глаза, всё ещё не в силах поверить в происходящее. Ремингтон, тем временем, заканчивает перевязку моей руки, откладывает аптечку на столик, после чего сжимает мою ладонь.       — Я не говорил, потому что, ну, вдруг оттолкнёшь, хрен знает. — Реми тихо смеётся, а я всё ещё улыбаюсь и молча с ним соглашаюсь. — Я пытался найти утешение в Монике, но... Ты сам знаешь. — Киваю, после чего делаю глубокий вдох, а с выдохом выбрасываю все лишние мысли из головы.       — У меня то же самое, — тихо произношу я. — Я боялся твоей реакции, боялся того, что ты скажешь, и... Я ещё до появления этой метки тебя любил, — ещё тише говорю, неуверенно сглатывая.       Ремингтон смотрит на меня, безотрывно, шепчет едва уловимо: «Дурак» — и, кладя ладонь на мою шею, притягивает к себе и целует. Целует жадно, но в то же время не слишком напористо, и мне сносит крышу. Я закрываю глаза, мну его мягкие губы, сердце бьётся с сумасшедшей скоростью, а воздуха в лёгких не хватает, но мне плевать. Руки сами ложатся на его талию, Лейт углубляет поцелуй, и я невольно издаю тихий стон от удовольствия и удивления — всё же это было неожиданно. Другая рука Реми осторожно обнимает меня, притягивает ещё ближе, и в этот же момент я улавливаю, как дверь в автобус открывается.       — Да охуенно было, — слышу голос Дэниэла. — И... Оу. — Смешок. — Себастьян, мы не вовремя.       — В смысле? — А это уже Себастьян. — О... О-ой, мальчики! — восклицает он, и мы в ту же секунду разрываем поцелуй, оборачиваемся на дверь.       — Ладно, мы уходим, уходим, не мешаемся. — Дэниэл поднимает руки вверх.       — А что там? Ну дайте посмотреть! — От реплики Эндрю мы с Лейтом смеёмся, и, наконец, я понимаю, что всё так, как должно быть. Всё нормально.       — Нечего тебе там смотреть, — произносит Себастьян и сам закрывает дверь. После этого мы с Ремингтоном заливисто, громко смеёмся.       — О, Господи, идиоты, — выдыхает Лейт, смахивая слезу, выступившую от смеха.       — Не меньше нас, — говорю я следом. — Думаю... Думаю стоит сказать им. — Я смотрю на Реми и аккуратно сжимаю его ладонь, на что он широко, ярко и по-доброму улыбается. Я всё ещё не могу поверить в то, что я на самом деле буду видеть его улыбку до конца своих дней, и это лучшее, что случалось в моей жизни.       — Да, давай, — кивает парень, после чего мы оба поднимаемся с диванчика и идём к двери. Открыв её, мы видим недалеко отошедшую компанию из курившего Дэниэла, Себастьяна и Эндрю.       — О, вы уже? Кто из вас скорострел? — спрашивает Эндрю, замечая нас.       — Ничего у нас ещё не было, — хмыкаю я.       — Ура, не надо будет отмывать всякие ваши непристойности, — выдаёт Дэниэл, затягиваясь, и все смеются.       Ребята подходят ближе.       — В общем, небольшое объявление, — начинает Ремингтон, и все замирают. — Мы...       — Постой, что у тебя с рукой? — Себастьян подходит ещё ближе и смотрит на мою руку, на что я сглатываю и отвожу взгляд, пытаясь придумать отмазку, но Лейт делает всё за меня:       — Не надо. Не трогай его с этим, окей?       Данцигу ничего не остаётся, как тяжело, по-отцовски вздохнуть и отойти на шаг назад, приготовившись слушать речь Реми дальше.       — Ладно, я не мастер толкать речи, мы вместе, — улыбается Рем, сжимая мою ладонь чуть крепче, и я снова смотрю на ребят и также, только смущённо, улыбаюсь.       Я действительно счастлив, как никогда, чёрт побери.       — Окей, только ебитесь потише, — спокойно говорит Эндрю, — нам ещё полстраны объехать надо, а то с вашими громкими брачными играми на сцене будут не «Palaye Royale», а команда овощей и спермотоксикозников.       Все снова смеются, Ремингтон что-то говорит, а я оглядываю всех этих людей, окружающих меня, и наконец понимаю: они моя семья. Та семья, которая любит меня даже с моими недостатками.       Мой дом — это бесконечные пыльные дороги, сцены, музыка и Ремингтон с его чарующим хриплым голосом и золотящимися в лучах солнца светлыми волосами.       Я дома.