Подачки

      Ваше время подошло к концу…       Уступите трек перспективным новичкам…       Вы уже не тот, что прежде…       В этих словах нет ни капли жалости — только открытая насмешка, демонстрация гордого превосходства.       «Вы были моим кумиром» — восторженно и одновременно разочарованно, и хочется язвительно добавить: «Но ожиданий не оправдал, так?!»       Хочется закричать, нахамить, оттолкнуть всех, отгородиться от всего мира, чтобы тебя не трогали, чтобы не лезли тебе в душу, не ворошили твое прошлое и не пророчили безрадостное и бесперспективное будущее. Как будто ты сам об этом не знаешь…       Однако некоторые просто с завидным упорством стремятся вскрыть твой панцирь, чтобы выпустить наружу все потаенные страхи, насмехаясь и продолжая заинтересованно копаться в твоей голове, внимательно разглядывая тебя, как насекомое, под микроскопом.       Шторм с завидным упорством лезет под кожу. Кажется, новичку доставляет удовольствие каждый раз напоминать Молнии, что его место уже давно не среди первых, его место — в самом конце. Он — последний. Теперь, наверняка, уже навсегда.       Игнорировать нападки Джексона не хватает сил. МакКуин старается пропускать все эти комментарии мимо ушей, однако человеческий фактор дает о себе знать — Шторм начинает прилюдно поднимать эти скользкие темы, привлекая внимание остальных гонщиков и провоцируя девяносто пятого на перепалку. Отмалчиваться вечно он все равно не сможет, и новичку остается только терпеливо ждать, когда же словесную плотину ветерана, наконец, прорвет.       Молния уверен, хоть и доказательств никаких нет, что остальные гонщики начинают также шептаться за его спиной, изредка бросая косые взгляды, безмолвно поддерживая Джексона и, медленно, но верно, переходя на его сторону. В их глазах МакКуин смешон и очередные проигрыши только укрепляют веру ветерана в свои невеселые предположения.       Последним гвоздем, забитым в крышку гроба карьеры девяносто пятого становится его неутешительный разговор со своим новым спонсором — мистером Сильвером Стерлингом, чья вечная борьба с Техом Диноко не угасает уже в течение многих лет.       Спонсор приглашает Молнию в кабинет, усаживаясь за свой стол, убирая бумаги, с которыми, видимо, только что закончил работать. Кивает на кресло напротив, и МакКуину ничего не остается, кроме как занять предложенное место. Он абсолютно не вписывается ни в интерьер этого места, ни в жизненную картину человека, который сейчас озадачен действительно серьезными вещами.       Стерлинг спокоен, собран, одет с иголочки и улыбается как всегда — чуть снисходительно и — Молнии, должно быть, блазнится — расстроено-ласково. От чужой, абсолютно неуместной жалости к себе, МакКуину становится тошно. Он ведь понимает, что этот человек теряет из-за его упрямства и совершенно ненужного упорства довольно внушительные деньги, однако, на своем продолжает стоять, будто он снова — двадцатилетний сопляк с непомерным эго и комплексом бога, который лечится лишь чередой систематических унижений, которые, в итоге, оказываются простыми, но полезными жизненными уроками от мудрого, знающего человека.       «А жизнь, видно, совсем ничему не учит, правда, Монти?» — насмешливый, но добрый голос Дока звучит в голове, успокаивая вконец расшатаные последними событиями нервы. МакКуин несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, поднимая взгляд на Стерлинга и понимая, что из всего, что тот сейчас сказал, в голове не отложилось ничего. Миллионер видит то же самое по совершенно обескураженному и озадаченному лицу собеседника, терпеливо начиная свою высокопарную речь заново, суть которой можно описать куда короче и проще — всего лишь парой емких едких фраз, из тех, что Молния с завидной регулярностью слышит от Джексона.       Ему действительно пора на пенсию. Ну, или, хотя бы, в тренера. Но навряд ли кто-то захочет с ним теперь работать, памятуя о последней жуткой аварии. Проще всего сейчас списать его со счетов, оставив упоминание лишь на продукции Стерлинга. Стеклоочистители, кружки… что там еще у него было? — Молния, знаешь, один мой знакомый — прекрасное юное дарование, — губы Сильвера искажаются спокойной усмешкой; он словно нарочно тянет время, обходя свой стол и становясь прямо перед МакКуином — хотел бы написать о тебе. Твоя биография — юность, становление, победы — в ней было бы изложено все, что пока скрыто от глаз «просто твоих болельщиков», — миллионер задумчиво мурлычет, глядя сверху вниз на ветерана, которому не удается скрыть своего отвращения от формулировки последней фразы.       Ну, да, сам Стерлинг далеко не «просто болельщик» — если постараться, у него можно отыскать отличный компромат на всех, кто когда-либо не только интересовал его, но и пересекался со всеми этими «любопытными» личностями. — Вы наперед знаете мой ответ, — фыркает девяносто пятый. — Или вам так важно услышать его именно от меня?       Молния вскакивает с места и широкими шагами направляется к панорамному окну, откуда видно пляж, где начинали все «старички», пред чьими фамилиями до сих пор трепещут и благоговеют все фанаты автоспорта, и садящееся в воду рыже-золотое солнце, что окрашивает спокойное море в жуткий красный цвет.       Почему-то именно сейчас кроваво-красный пугает Молнию. Он замирает у окна, вглядываясь в сверкающую даль, прикрывая светлые голубые глаза, и нервно закусывает губу, теребя пальцами край спортивной куртки, точь-в-точь в цвет закатного пейзажа. Перед глазами встает запись той гонки, после которой вдруг пришло резкое понимание, что пол под ногами не такой уж и надежный, и он готов вот-вот проломиться. МакКуину хочется сделать все, чтобы избежать этого.       Чтобы избежать повторения судьбы Дока… — Чемпион, эта биография поднимет тебя в глазах фанатов. Снова, — голос Сильвера доносится словно из-под толщи воды, и непонятно, то ли он так и стоит у стола, замерев изваянием и опираясь бедром о деревянную столешницу, то ли незримым и словно бесплотным приведением стоит за спиной, глядя сверху вниз спокойным взглядом прямо Молнии в затылок — все-таки ростом гонщика жизнь точно обделила. — Но поставит крест на моей карьере, — сквозь зубы МакКуин выдавливает свои самые страшные опасения, не желая ни оборачиваться, ни даже вскинуть голову в своем излюбленном жесте. — Этот крест уже стоит, Молния, — Стерлинг становится рядом с ним, почти соприкасаясь плечами, меланхолично-равнодушно вглядываясь в алую морскую гладь. — Ты сам его и поставил, — добавляет миллионер даже не поворачивая головы в сторону собеседника.       МакКуин пораженно распахивает голубые глаза, несколько долгих секунд смотрит на своего спонсора, а затем зажмуривается вновь. До пьянящей темноты, до цветных кругов перед глазами. Черт, ведь Сильвер безоговорочно прав, и спорить с ним можно лишь ради спора. Факты — вещь иногда жестокая, но, несомненно, неоспоримая. Против них не попрешь.       Миллионер боковым зрением наблюдает за Молнией. Его настоящее имя — Монтгомери — кажется, заставляет налетом легкой, едва заметной веселости обозначится на лице спонсора. Как же оно подходит гонщику — такому иногда заносчивому, но смелому и, безусловно, не обделенному внутренним благородством.       А вот домашнее «Монти» ласкает слух своей обволакивающей мягкостью, скрывающей либо просто излишне гордый и необузданный норов, либо нечто другое, но тоже, несомненно, далеко не положительное.       Золотой свет причудливо падает на лицо молодого мужчины, делая видимой россыпь мелких веснушек на носу и щеках, заостряя скулы и заставляя протянуться длинные тени от светлых, чуть трепещущих сейчас ресниц. Пшенично-желтые волосы гонщика в изменчивом свете закатного солнца кажутся почему-то рыжими. На них играют последние лучи, бликуя, также, как и на темно-синей водной глади внизу.       Сильверу определенно нравится этот молодой человек. С характером, с выдержкой, которую пошатнуть возможно, только приложив невероятные усилия. В Монти нет эгоцентричной хладости, отчужденности и язвительной агрессии Шторма, нет неугомонной жизнерадостности и неоправданного оптимизма Круз. Он — реалист, не привыкший, видимо, смотреть на мир ни в ахроматических тонах, ни сквозь стекла розовых очков. — Мистер Стерлинг, — голос у Молнии надломленный, хриплый, словно его недолгое молчание на самом деле длилось вечность, а голубые глаза сейчас кажутся неестественно светлыми — лишь тонкая темная полоска вокруг зрачка и по самой кромке радужки, да редкие пятнышки-вкрапления не делают этот несчастный взгляд совсем уж гротескно-жутким. — К чему все это?       Мужчина смотрит на Молнию с молчаливой заинтересованностью и всеобъемлющим пониманием, как будто точно знает, что творится в чужой голове, разворачивается к нему всем корпусом и осторожно кладет сухую, теплую ладонь на чужую щеку.       Сильвер уверен, что такой простой жест не вызовет у Молнии отторжения, не напугает его, заставив обратиться колючим ежом, выпустившим и обнажившим все свои иголки. Однако уверенности, что подобное поведение не натолкнет Чемпиона на «не те» мысли, почему-то нет. Сейчас ведь очень важен точный расчет. Важно ни запугать человека, а заставить его добровольно остаться у твоих ног покорным, однако, все таким же волевым, гордым, но уже не упрямым.       МакКуин крупно вздрагивает всем телом, однако улавливая в чужих глазах искорку понимания того, что творится в его душе, не отстраняется, а лишь с легким удивлением рассматривает человека напротив, словно видит его в первый раз.       Прикосновение не дарит желанного успокоения, однако дарует такую необходимую, трогательную заботу. В нем нет ни капли неуместной нежности — лишь желание поддержать и словно немой ответ на такой колюче-неудобный вопрос. — Потому, что я хочу и могу помочь тебе, Монти, — гонщик едва заметно вздрагивает, и его щеки тотчас же пунцовеют — кроме Дока его так никто не называл — внутри разливается приятное тепло, но не от реальных слов, а от фантомных воспоминаний. — Ты будешь ездить, пока можешь — и я не собираюсь ограничивать тебя. Свой выбор здесь ты будешь делать сам, — обманчиво-мягкий бархат чужого голоса вводит в некое подобие транса, пальцы на щеке ласково оглаживают скулу.       Одно мгновение — и все меняется. МакКуин с ужасом распахивает глаза. Солнце уже село и за окном разлилась приятная, темная, сине-черная пустота. В оконном стекле гонщику видно свое отражение, Стерлинга, стоящего за его спиной непозволительно близко и весьма недвусмысленно положившего свою ладонь на чужую шею.       Спиной Молния прижимается к чужой сильной груди, не в силах пока еще пошевелится, но и не чувствуя отвратительного желания резко оттолкнуть от себя этого человека, который в момент оказался у него за спиной, а он даже и не заметил этого. Теплая рука, так незамысловато ласкавшая бледную щеку, теперь лежит на тонкой шее Молнии, не сжимая, но и не дразня попусту острыми ощущениями — это предупреждение.       Пока предупреждение… — Я, надеюсь, ты сейчас ясно осознаешь, какими могут быть возможные… — мужчина пару мгновений подбирает нужное определение столь скользкому феномену, —… последствия, — а голос над ухом ведь не изменился. Все такой же тягуче-сладкий, с ласкающими, мурчащими нотками… и совершенно не имеющий ничего общего с ледяным взглядом серых глаз, отлично видимым Молнией в отражении. — Да, — лишь тихо выдыхает он, еще не до конца осознавая, во что же, все-таки, умудрился вляпаться.

***

      Терпеть насмешки становится легче, когда приходит понимание, что не они были самыми ужасными аспектами жизни в последнее время. Молния старается максимально выложиться на треке, чтобы, возвращаясь вечером домой вырубаться сразу же, как только голова коснется подушки.       Первое время ему позволяют это делать, однако при любой удобной возможности стараются приучить к мимолетным касаниям рук и долгим, проникновенным взглядам. МакКуина нервически потряхивает, когда при разговоре с Круз, Стерлинг ласково кладет руку ему на плечо, продолжая при этом все так же рафинированно и неискренне улыбаться, уверяя Рамирез, что все в полном порядке и что она отлично справляется со своей работой.       Монтгомери старается сбросить с себя чужую ладонь, пальцы до боли вцепляются в плечо, улыбка не сходит с чужого лица, а Рамирез безоговорочно верит всему сказанному. Здравый смысл, кажется Молнии, заблудился где-то в закулисьях этого театра абсурда. Но кроме самого гонщика этого, видимо, никто не замечает — всех все устраивает. Каждый, стремившийся заключить сделку с дьяволом, добился желаемого, при этом оставшись при своем. Только МакКуин в феноменальном проигрыше — и уже не только на треке.       Его приручают, словно дикого, пугливого зверя, никогда не доходя до зыбкой грани, после которой грубость уже рассматривается, как принуждение. Однако от чужих прикосновений все-равно никогда уйти не удается, и Монти может лишь максимально расслабиться в такие моменты, чтобы не причинить себе еще большего дискомфорта.       У Сильвера очень чуткие руки, а ладони всегда сухие и теплые, отчего простые касания отторжения никогда не вызывают, однако, МакКуин все равно предпочитает не задумываться, почему он оказался в подобной ситуации. Самокопание пользы не приносит, да и на столь важные сейчас вопросы ответы найти очень сложно. Ведь Сильвер — единственный, кто понимает хоть что-то — в свою очередь продолжает лишь загадочно улыбаться и молчать.       К столь пугающей горизонтальной плоскости Молнию подводят мягко и неторопливо, четко обозначая, что дороги назад нет, но и того, что впереди бояться не надо. Никакой жестокости или грубости. Это даже насильственным принуждением язык не поворачивается назвать… Хотя, кого он стремится обмануть? По доброй воле он все-равно никогда бы не оказался в подобном положении!.. Или оказался бы?       Стерлинг — мужчина еще совершенно не старый, невызывающей, приятной наружности. У него длинные, едва ли посеребренные редкой сединой, светлые кудри, всегда перевязанные широкой, бархатной лентой. Высокий лоб, на котором, если присмотреться, уже видны неглубокие морщины; нос с хорошо заметной горбинкой и светлым шрамом — напоминанием, должно быть, о веселой и бурной юности. Сильвер среднего роста, но рядом с Монтгомери все равно смотрится достаточно высоким — гордая, всегда прямая осанка и широкие плечи визуально делают мужчину выше и крепче жилистого, поджарого, но все же не слишком высокого, гонщика.       Со временем рациональный страх МакКуина начинает сходить на нет. Стерлинг оказывается также на редкость чутким и внимательным любовником, однако долгие, голодные взгляды, которыми он одаривает своего «протеже» никуда не пропадают — даже наоборот — кажется, что всех этих «случайных» жестов и взглядов становится только больше, и Молния не на шутку беспокоится, что это может заметить кто-то чужой, после чего пойдут обличающие, грязные разговорчики… В ответ на эти опасения Сильвер, по-доброму усмехаясь, говорит, что Молния скорее сам даст повод для ненужных разговоров, чем миллионера заподозрят в чем-то подобном.       И ведь он, несомненно, прав. По нему ведь никогда нельзя было угадать, что творится в этой голове и есть ли там хоть одна аморальная мысль. Несмотря на щегольской вид, почему-то многие считают его весьма «непритязательным», и вот здесь Монти готов поспорить. Уж что-что, а требования у Стерлинга — закачаешься.       Молния сам не понимает, как получилось, что он вдруг подошел под эти самые «требования». В нем нет ничего выдающегося, кроме пресловутых прозвищ «Ветеран» и «Чемпион». Все, что у него есть — это имя и карьера, которая в последнее время покатилась под откос с нехилым таким линейным ускорением, как металлическая болванка.       Однако, кажется, что это Сильвера совершенно не волнует. Он не устает подбадривать МакКуина, хотя знает, что тягучие, как патока, речи и приторно-медовые дифирамбы раздражают гонщика еще больше. Но Молния начинает слушать его, доверительно подставляясь под сладкие фразы, ласкающие душу, под теплые ладони, беззастенчиво и регулярно ласкающие тело, и тогда Сильвер понимает, что этот диковатый, сторонящийся его «звереныш», наконец, покорно сворачивается клубком у его ног, готовый каждый раз радостно вилять хвостом, наслаждаясь вниманием хозяина.

***

      В свободных заездах Молния снова безбожно уступает Шторму. Глядя на этого мальчишку — гордого и заносчивого, хочется взвыть, ведь после очередных низкосортных статеек, сочувствующих взглядов становится больше раза в два. Джексон никогда не отмалчивается, с большим удовольствием отвечая на вопросы, касающиеся нынешних успехов — а точнее, фатальных провалов — легенды гонок.       МакКуин справедливо раздражается, но Стерлинг никогда в таких ситуациях не успокаивает его — Молния в эти моменты становится колючим, отстраненным и ледяным, как кусок айсберга. Из подобного состояния самобичевания его вывести проблематично, а потому Сильвер даже не берется. Зато потом, когда Монтгомери «оттаивает», он сам приходит, доверчиво подставляясь под чужие руки, позволяет ласкать себя. Собственно, подобное положение дел, как нельзя лучше играет миллионеру на руку.       Молния выслушивает невнятную подбадривающую речь от Круз, большую часть предсказуемо пропуская мимо ушей, и собирается уже покидать стадион, дабы не накручивать себя еще больше, однако совершенно неожиданно натыкается на Джексона, с поразительным спокойствием дожидающегося ветерана у его же трейлера, с явным желанием подлить масла в огонь. — Мистер МакКуин, — у новичка тихий, хриплый бас, разбавленный плохо скрываемым самодовольством, — вам, может, все-таки, стоит взять ученика? — Джексон склоняет голову на бок, отчего темная длинная челка падает ему на лицо, перекрывая искрящиеся серые глаза. — Многие бы отдали все, что у них есть, лишь бы тренироваться с вами! — Молния замирает и недоверчиво косится на двадцатый номер.       Обычной грубости нет, как нет, но почему-то именно это и настораживает больше всего. Шторм, наконец, нашел новую тактику третирования Чемпиона, или кто-то просто тщательно промыл ему мозги, напомнив, что следует проявлять хоть мизерное уважение к тому, кто, на минуточку, на добрый десяток лет старше тебя? — Откуда такая доброта? — сформировавшаяся мысль соскакивает с языка с толикой удивления, которого, по хорошему, быть не должно.       Чего уж греха таить, МакКуин даже разговаривать с мальчишкой не собирался! Слишком велико опасение услышать очередную язвительную гадость, которые уже и так стоят поперек горла. — Ну, это ведь всяко лучше, чем получать жалкие подачки с барского стола, не так ли? — Джексон снова хрипло смеется, задевая ветерана плечом, и уходит куда-то в чернильную темноту, где на земле тонкой полоской рассеяного света обозначается место парковки его трейлера.       МакКуин замирает, пораженный бесцеремонной грубостью до глубины души и не зная, что вообще можно ответить на подобное заявление. В своих попытках как можно больнее задеть ветерана Шторм, наконец, сам того не зная, находит самое больное и уязвимое место Молнии.       Напоминание о том положении, в котором ветеран находится сейчас тупым лезвием проезжается по натянутым, словно струны, нервам. Конечно, он же всего лишь довольствуется чужими подачками, ведь не будь Стерлинг так благосклонен к нему, Монтгомери уже давно бы поперли из автоспорта по причине несоответствия новым стандартам.       Его давно следовало бы записать хотя бы в тренеры, чтобы не позорить некогда славное и гремящее — не только на всю Америку — имя Молнии МакКуина, однако Сильвер жалеет его, ведясь на его непомерное упрямство и желание потешить собственное, эгоистичное самолюбие.       Монти, в сгущающихся сумерках бредет к своему Chevrolet, памятуя о том, что обещал заехать в спортивный центр к Стерлингу, а в голове все крутится злая, обидная фраза, брошенная двадцатым номером. Когда говорят правду в глаза, всегда остается неприятный осадок.       Вопрос, извечно крутящийся на кончике языка: «Неужели нельзя было промолчать?» — дерет изнутри, противным песком оседая в легких. Потому, что ответ настолько очевиден, что самому стыдно становится, от того, какой же бред умудрился придти в голову.       Промолчать нельзя       Правда — горькая, колючая, язвительная, во всей красе своего обнаженного уродства, застревает внутри черепной коробки, раздирая острыми когтями череп, словно в извращенно-грязном желании разломить его пополам, как огромный грецкий орех, чтобы продемонстрировать всем желающим, какая гниль водится в чужих мыслях.       «Это ведь лучше, чем получать жалкие подачки с барского стола, не так ли?!» — слова ржавым гвоздем ввинчиваются куда-то под ребра, заставляя грудную клетку неистово сжиматься, и отпечатываются в памяти, в особенно паршивые моменты готовые заезженной пластинкой прокручиваться в голове, вспыхивая красным неоном и обжигая, словно раскаленный металл приложили к коже. Словно клеймо поставили, чтобы показать всем, что вот он — прокаженный.       Подачки… жалость… да что ты знаешь о них?!       Молнии кажется форменным блядством то, чем он занимается, потому, что никто в здравом уме не согласился бы на столь невыгодную для собственной репутации сделку. Он откидывает голову назад, упираясь затылком в мягкий подголовник, и смех, сухим комом засевший в горле, вырывается из груди с тихими, надсадными хрипами.       МакКуин не удивится, если на завтра проснется с температурой и отвратительной ломотой во всем теле. Кажется, он умудрился простыть. А от того, и смех сейчас колючий, некрасивый, и даже немного болезненный. Но все-таки — какая же изумительная получается картина: ветеран гонок, звезда NASCAR, легенда! — лег под собственного спонсора, лишь бы не потерять место.       Лишь бы не потерять себя       МакКуину внезапно становится интересно, сколько проблем будет, если он в один момент поступит так, как поступил бы он двадцатилетний — просто проявит истинную сущность сучность характера и молча свалит в закат, продемонстрировав Стерлингу знаменитую фигуру из трех пальцев? Ведь Сильвер всегда такой сдержанный, терпеливый до зубного скрежета, готовый, отчего-то, раз за разом переживать разнообразные закидоны Молнии, не теряя при том своего обаятельного самообладания и — наверняка нехрупкого, но все же имеющего предел — душевного равновесия.       МакКуину интересно, что будет, если он просто пойдет на попятную, разорвет их контракт, нарушив соглашение, и уйдет к Теху Диноко, прихватив с собой Круз и вдобавок пару километров нервов Сильвера? Будет смотреть на него с любопытным равнодушием, раз за разом объясняя своей ученице всевозможные премудрости, и словно глядеть сквозь любовника остекленевшими в момент, но все еще такими же чистыми, голубыми, будто само небо, глазами?..       МакКуину интересно. Но он слишком четко понимает, что так сделать не сможет никогда. Не пошлет, не порвет, не уйдет.       Не уйдет… даже, если захочет…       Потому, что Стерлинг где-то там, внутри — засевший в подвздошии, в подкорке, словно маленькая стальная колючка — ледяная, вымораживающая все изнутри своим могильным холодом.       У Сильвера глаза такие же — пепельно-серые, безжизненные. С пульсирующими точками зрачков, затягивающих на самое дно бездны, где все мертво, словно миллионер пережил какую-то трагедию, переломавшую его жизнь и изменившую ее настолько, что спокойный, миролюбивый и лояльный к чужим грехам человек превратился в это…       Превратился в монстра…       Молнию не успокаивает дорога, «Разрушительная любовь"¹, льющаяся из динамиков действует на нервы, будоражит еще больше возбужденное гневом сознание. Он никогда не слушает музыку слишком громко. Лучше слышать собственные невеселые мысли, чем чужие, так красиво срифмованные, но доносящие одну простую истину о метаморфическом цветочном ложе². Его не существует даже там — в чужих красивых словах. Есть ли тогда смысл думать, что в обычной жизни оно вдруг возьмется из ниоткуда?

***

— Скажи, тяжело жить, после того, как тебя вывернули наизнанку? — Сильвер не ожидает такого вопроса, пораженно замирает, уставившись на Монтгомери, возникшего в дверях бесшумно, словно тень, и не находит, что ответить. Его взгляд сейчас выражает удивленную растерянность, вперемешку с каким-то тихим, потаенным ликованием, лишь призрачно отражающимся в глубине пепельных глаз — МакКуин пришел. Снова. Пришел, даже не потому, что обещал — ему ничего не стоило равнодушно проигнорировать свое же обещание — а потому, что ощутил необходимость.       Потому, что захотел — Непросто, — размытый, обтекаемый ответ, заставляющий Молнию дернуться, словно бы от пощечины — ему не нравится, когда разговор идет в подобном тоне — пренебрежительном, бесстрастном.       Сильвер, легко склоняет голову, отмирая, наконец, убирает со стола документы в сейф и смотрит на гонщика. Смотрит и ждет. Ему интересно, что Молния будет делать дальше. Чемпион все же зачастую излишне вспыльчив и эмоционален. Холодному, беспристрастному Сильверу забавно за этим наблюдать со стороны.       МакКуина такой ответ не удовлетворяет. Ему не интересна сухая, механическая фраза, брошенная только для того, чтобы отвязаться от него — иногда до зубного скрежета надоедливого. Стерлингу явно не нравится, что Монтгомери пытается заглянуть ему в душу. И ему не нравится, что МакКуин делает успехи в этом деле, с каждым разом все тщательнее прощупывая возможно нетвердую почву под ногами и задавая все более откровенные и прямые вопросы.       Никому не нужно знать, какие скелеты из прошлого миллионер прячет в своем шкафу — излишнее откровение еще никого до добра не доводило… — Тебя интересует не совсем это, Чемпион, — в голосе мужчины проскальзывают мурчащие, завораживающие нотки, а Молния кривится от ненавистного прозвища, однако, успев уже изучить подобные перемены настроения любовника, подходит ближе, опускаясь в кресло, и со своего положения глядит снизу вверх на подошедшего Стерлинга.       Сильвер властно кладет тяжелую широкую ладонь на чужую макушку, перебирает отросшие, светлые пряди, периодически назойливо лезущие гонщику в лицо. Иногда складывается ощущение, что Молния стремится копировать некоторые внешние черты любовника.       Рука медленно перемещается на затылок и ощутимо тянет волосы, вынуждая запрокинуть голову назад и посмотреть четко вверх, глаза в глаза. МакКуин не смеет отвести взор, зачарованный моментом постепенного зарождения похоти в чужом взгляде.       Сухие теплые пальцы проходятся по подбородку, оглаживают слегка напряженный абрис челюсти, скользят по скуле, обводят контур пухлых, обветренных губ, тотчас же призывно приоткрывающихся. Молния ловит чужие пальцы, неглубоко беря в рот — всего лишь до первой фаланги — дразнит влажным языком, осторожно прихватывает зубами. Сильвер шумно выдыхает, перехватывая Монти за ворот спортивной куртки и рывком поднимая на ноги.       Пальцы, с влажным причмокиванием выпущенные из плена губ, неприятно давят Молнии в ямочку между ключиц, голодные, жадные поцелуи не позволяют вздохнуть чуть глубже. Щеки пунцовые, а жар волной проходится вдоль позвоночника. На ногах твердо стоять не получается, а от того Молния цепляется за плечи Сильвера, кажется, еще не до конца осознавая степень своего помешательства.       Стерлинг не выносит борьбы, требуя от Монтгомери полного подчинения, а Молния вынужден лишь молча усмирять свой буйный норов, глядя как-то рассеянно и будто бы полупьяно из-под пушистых, светлых ресниц на любовника. МакКуин послушно поддается рукам, подставляясь под чужие горячие прикосновения, и практически не ощущает себя в пространстве до тех пор, пока не оказывается сидящим на столе, к которому его мягко, но настойчиво подталкивал Сильвер.       Голова идет кругом, легкие покалывает от недостатка кислорода и частых, глубоких поцелуев. Спортивная куртка совершенно неэтично остается на полу посреди кабинета — но сейчас ли думать об этике? Голова настолько правильно-пустая и легкая, что не остается сомнений, что миллионер в этот момент может делать все, что ему заблагорассудится, и не встретит никакого сопротивления. У гонщика нет сил и желания прерывать ласки, однако кто он такой, чтобы хоть чуть-чуть не потянуть время?       Молния поддразнивает Сильвера, нарочито долго возясь с пуговицами на его пиджаке, который Стерлинг раздраженно сбрасывает с плеч, позволяя брендовой и, несомненно, дорогой вещи оказаться где-то под ногами. Терпение у миллионера все же не резиновое, поэтому с рубашкой он Монти церемониться не позволяет — оглушительный треск ткани смешивается с веселым стуком отлетевших пуговиц по полу. Рубашку, возможно, и жаль, но возбуждение все-таки в голову бьет слишком крепко, чтобы прямо сейчас задумываться о таких — кажущихся совершенно незначительными в данный, конкретный момент — вещах.       Сильвер мстит Монтгомери за кратковременное издевательство над его нервами, оттягивая ворот обычной белой футболки и ощутимо прихватывая зубами острую ключицу, оставляя свою, несмываемую метку. Молния принадлежит только ему — и никому больше. Испорченная рубашка без дела не остается: Стерлинг стягивает тканью запястья гонщика у него же за спиной, одновременно с этим терзая поцелуями-укусами белую шею.       Монти теряется в ощущениях, теряется в самом себе, в разливающемся по телу удовольствии; мечется в чужих руках, стонет, запрокидывая голову назад, выставляя беззащитный кадык, позволяя чужим губам прикасаться и мучить его жгучими поцелуями, и закусывает губы, молясь, чтобы никому из тех, кто остался в центре, не взбрело в голову заглянуть в кабинет начальника.       Сильвер с нажимом проводит пальцами по чужим бокам, словно пересчитывая ребра, задирает футболку вверх, касаясь грудной клетки губами. Совершенно ненужный элемент одежды мешает довольно сильно, но освобождать чужие запястья хочется еще меньше, так что миллионер готов и потерпеть. Молнии, в свою очередь, жутко неудобно, однако просьба застревает где-то в горле, так и не оформляясь связной фразой.       Влажная дорожка поцелуев протягивается от середины груди и медленной спускается вниз, вынуждая гонщика откинуться назад, опускаясь на сведенные за спиной руки, в то время как чужие пальцы потирают напряженные горошины сосков, заставляя совершенно неестественно выгибаться и шире разводить ноги, безмолвно умоляя прекратить сию сладкую пытку.       МакКуин поворачивает голову в сторону, не в силах фокусироваться на чистом, белом потолке, как вдруг взгляд натыкается на собственное отражение в зеркале, висящем на стене и отражающим все невидимое Молнии непотребство во всех деталях. Он — такой встрепанный, расхристанный, с лихорадочным румянцем на обычно бледных щеках, и Сильвер — так и не уронивший собственного достоинства, покрывающий жадными поцелуями его грудную клетку.       Сильные пальцы стискивают бедро, возбужденный взгляд серых глаз встречается с абсолютно шалым взглядом синих. Молния знает, что от него ждут какой-либо реакции, но сказать что-либо он сейчас просто не в состоянии, а от того лишь протяжно стонет, когда рука ложится ему на пах, мягко поглаживая через два слоя ткани. — Кажется, тебя волновал какой-то вопрос, Молния, — голос у Стерлинга хриплый, завораживающий, возвращающий Монти ненадолго в реальность.       МакКуин пытается то ли ответить, то ли возразить, однако рука, весьма ловко справившаяся с пуговицей и замком на джинсах и бесстыдно проходящаяся по возбужденной плоти выбивает все остатки связных мыслей из головы и окончательно отключает здравый смысл. Молния стонет, без слов прося облегчить его муки, и Сильвер великодушно дает такое же безмолвное согласие, рывком стягивая с любовника джинсы вместе с бельем и оставляя их болтаться где-то в районе лодыжек.       Возбужденный член сочится предэякулятом и Стерлинг, наконец, обхватывает его ладонью, пару раз размашисто двигая рукой вверх-вниз, стремясь то ли облегчить скопившееся напряжение, то ли помучить подольше. Монти вскидывает бедра вверх, самостоятельно пытаясь толкнуться, однако Сильвер выпускает чужую плоть и тянется к ремню на своих брюках.       Звякает пряжка, шуршит ткань. Молнию рывком переворачивают на живот, подтягивая к краю стола и заставляя совершенно по-блядски отставить задницу, и входят одним слаженным толчком, на пару мгновений замирая и позволяя гонщику выдохнуть сквозь сжатые зубы.       МакКуина совершенно не устраивает тот факт, что его ограничили в движениях, заранее предупреждая и пресекая его попытки прикоснуться к себе, однако размашистые, не очень быстрые толчки, посылающие волны горячего, грязного удовольствия вверх по позвоночнику, быстро выбивают из головы все недовольство, оставляя там только молочно-белую, туманную плену.       Монтгомери подмахивает в такт толчкам, самостоятельно насаживаясь и двигаясь на члене. Собственная плоть, оставленная без внимания, соприкасается со слегка шершавой поверхностью стола, что не только не облегчает мучений Монти, но и возбуждает еще больше.       Стерлинг наклоняется ниже, меняя угол и совершая более глубокие фрикции, гладит любовника одной рукой по ребрам, другой — крепко держит его за бедро, сжимая пальцы сильнее, чем необходимо. От такой хватки — Молния уверен — останутся синяки. Однако задумываться об этом лучше явно не сейчас.       МакКуин поворачивает голову, разглядывая в зеркале собственное отражение — с почти безумным взглядом, румяными щеками и едва заметно припухшими губами, и Сильвера — глубоко и размеренно трахающего его, словно он не гонщик, известный на всю Америку и Европу, а последняя клубная блядь. Монтгомери выглядит сейчас именно так: лежит грудью на столе, со связанными за спиной руками, гортанно постанывающий, когда член внутри задевает заветную точку, отставивший задницу так, чтобы миллионеру было удобно брать его так, как ему захочется.       Так, как ему нравится.       МакКуин резко осознает, что его действительно имеют, как шлюху, на офисном столе, в кабинете, прижимаясь грудью к влажной от пота спине и надрачивая в такт толчкам, периодически прихватывая зубами за загривок и оставляя багровеющие засосы на плечах. И МакКуин осознает, что он с поразительным спокойствием принимает данный факт, даже не пытаясь отрицать собственные мысли.       Он — личная блядь Стерлинга. Его маленькая шлюшка, на блажь которой миллионер поддается, позволяя ему все еще оставаться на треке, хоть и понимает, что толку от этого никакого не будет. Сильвер просто нашел себе отзывчивую постельную игрушку, которую можно трахать, когда захочется. МакКуин же почти добровольно согласился сидеть послушным псом у чужих ног. И длину поводка сам выбрал.       Чужая рука размашистно проходится по члену, толчки становятся глубже, а удовольствие, копившееся довольно долго, наконец, находит свой выход, и Монтгомери с громким стоном, изливается в чужой кулак, пачкая спермой холеную руку миллионера.       Сильвер делает еще несколько сильных толчков и, особенно болезненно прихватив Молнию зубами за плечо, заполняет своей спермой чужое жаркое нутро.       Светлые длинные пряди липнут гонщику ко лбу, взгляд не может задержаться на чем-то конкретном, а ноги абсолютно не держат, так что Молния просто лишь роняет голову на стол, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.       Сильвер замирает, стягивает кусок бесполезной ткани с чужих запястий, и, оставив на затылке любовника несколько коротких поцелуев, выскальзывает из чужого тела, поправляя брюки. Испорченная рубашка для него не проблема — в шкафу специально на тот случай, когда что-то идет не по плану, есть пара запасных вещей.       МакКуин смотрит, как миллионер облачается, вновь становясь спокойным и сдержанным — на лице не дергается ни мускул, когда взглядом он случайно сталкивается с Молнией, неловко сполазющим со стола и начинающим приводить себя в порядок. В душе гонщика теплится призрачная надежда, что миллионер сейчас подойдет ближе, накроет дрожащие пальцы своими и поможет вернуть Монти приличный вид, однако Стерлинг лишь скоро оглядывает помещение, смотрит на часы и выкладывает из кармана поднятого с пола пиджака связку ключей. — Чемпион, закроешь кабинет, ключи оставишь на посту охраны, — вот так, сухо и официально, будто ему действительно все равно.       Молния как-то заторможенно кивает, и Сильвер, удовлетворенный таким ответом, разворачивается на каблуках и покидает помещение, оставляя Монтгомери — такого потерянного и, возможно, глубоко несчастного, в одиночестве.       Ночной воздух приятно остужает голову, и Молния даже не замечает, что зябко дрожит, под порывами довольно холодного ветра. Внутри что-то скребется, ехидным, штормовским басом повторяя одно и то же, навсегда отпечатавшееся в памяти: «Это лучше, чем получать подачки с барского стола?»       Не лучше. Нисколько. Монтгомери действительно жалок. Жалок в своем бессилии. Жалок и слаб.       МакКуин идет к своей машине, падает на переднее сиденье и утыкается лбом в руль. В голове все еще неприятно звенит, а телом ощущается приятная истома и сохранившееся тепло от чужих прикосновений.       Молния ненавидит себя, ненавидит Стерлинга, ненавидит его жалость к себе и его подачки. Он жмет на газ, совершенно не жалея свою Chevrolet, и клянется, что уйдет с трека, примет предложение Теха и будет тренером, послав Сильвера куда подальше.       Клянется, обещает, а на следующее утро встречается с ним в центре, глядя из-под опущенных ресниц. — Доброе утро, мистер Стерлинг. — Доброе, чемпион зайдешь вечером ко мне…