Избави нас от лукавого

-... ибо каюсь я. Прости меня, раба Господа, за все мысли греховные и деяния злые. Направь меня на путь праведный, укрепи веру мою во Христа и не оставь на пути горести и греха в одиночестве. Проведи меня к истинной вере и помолись за меня перед Господом нашим на Небесах. Лихорадочный шёпот заполнял вакуумную тишину ветхой церквушки, где на пыльном дощатом полу мужчина отчаянно сжимал в руках массивный крест с распятым на нем Иисусом. Его сухие губы быстро двигались, произнося заученные слова молитвы. Он сидел, согнув спину и опустив голову так низко, словно пытался скрыть свое лицо. Его руки дрожали, а тело слегка потряхивало. Казалось, он не молится, а воет, раскачиваясь из стороны в сторону. -... да вовек буду благодарить Тебя. Отныне и во веки веков. Аминь. Голос затих. Мужчина поднёс крест к губам, поцеловал холодный металл, который не смог нагреться в его руках, словно отвергал. Будто не принимал покаяния, оставался отрешенным, безликим. Будто не имел никакого отношения к священному ритуалу, будто не слушал. Дрожащие руки опустили крест на старые доски. Свет от свечей колыхнулся, играя тенями, открывая людскому взору тварей тьмы. Тех, что живут в ночи, что питаются болью и страхом, похотью и голодом. Они смотрели дьявольскими глазами с хищным блеском на дне зрачков. Зрачков нечеловеческих. Мужчина потянулся непослушными пальцами к пуговицам на некогда белой рубашке. Расстегнул одну. Вторую. Третью. Вскоре она была снята с широкой спины и аккуратно сложена по швам. Отложив её в сторону, он взял в руки тонкий кнут с тремя тугими узлами. Замах - удар. Замах - удар. Замах - удар. Удары импровизированной плети посыпались градом, сопровождаемые тихим шипением и задушенными всхлипами. Спина покраснела. Затем появились кровоподтеки. Боль пронзала резко, но не успевала отступить до следующего хлестка. С каждой минутой борозд на коже становилось всё больше, из зажмуренных глаз текли слёзы, а губа треснула, будучи закушенной. Скоро его силы иссякли, и он обмяк, выпустив кнут из рук. Мужчина плакал. Он чувствовал, что этого мало. Вина всё ещё давила на его плечи, заставляла желать себе больших мучений, страданий во имя искупления. Ему было страшно. Он боялся не успеть. Спину неистово жгло, но это казалось чем-то правильным сейчас. Хотелось срезать кожу, чтобы не ощущать стекающей мелкими струйками крови. Хотелось выть от беспомощности перед собственными поступками. Он не был готов. Однако его никто не спрашивал. За ним придут. Он был в этом уверен. Он чувствовал смрадное дыхание смерти позади себя. Ему известно имя того, кто заберёт его в кипящее чрево ада. О, да. Путь на Небеса ему заказан, но облегчить кару молитвой стоило. Стоило хотя бы попробовать. Он каялся. Действительно каялся. Все эти годы после он провел в отчаянном желании предстать пред справедливым судом Его. Он знает имя. Ведь он сам назвал его так. *** - Прости меня, святой отец, ибо я согрешил. Светлые голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц смотрели с искренним раскаянием сквозь решётчатую перегородку. Светлые пряди волос спадали на хрупкие плечи юноши, что пришёл на исповедь. Его совсем ещё мальчишеское лицо имело болезненную бледность, а длинные пальцы то сжимали, то разжимали тёмную ткань плаща. Парень отвёл взгляд на дверь впереди себя и закусил губу. Священнику показалось, что молодой человек издал невнятный всхлип, прежде чем вновь заговорить. Речь была отрывистая, торопливая, но не это привлекло внимание священнослужителя. Тембр голоса будто отвлекал сознание от сказанных слов, лился ангельской мелодией прямо в уши, не давая понять и ответить: - Простите, простите... Не умею я исповедоваться. Впервые пришёл, ибо сжирают нутро грехи мои. Мои...Да, мои. Глупый был, да и натворил всякого... Не знал же я, что нельзя такого. Не знал! А оно вон как оказалось. - Парень облизнул пересохшие губы, вздохнул и продолжил сбивчиво: - Возлюбил я, но не того человека. Возлюбил и поплатился за то ненавистью родных. Прогнали меня из дома, сказали покаяться, лишили и имени, и отчества... Вот - каюсь, святой отец... Грешно ныне любить, видно. Священник слушал и подмечал про себя и слегка нервный тон, и будто заученные слова. Если не приглядываться - не заметишь, но обволакивающий голос не помешал мужчине понять, что мальчишка недоговаривает, что речь была заготовлена заранее, но волнение взяло своё. Это не что-то из ряда вон выходящее. Многие люди заготавливают свою исповедь, некоторые даже записывают. Однако парень был едва ли ознакомлен с православной церковью. Что-то в нём настораживало. Его аура влекла и отталкивала одновременно. Святой отец чисто механически сказал молодому человеку какие молитвы читать, когда и сколько раз. Его разум охватили мутные размышления. Весь оставшийся день он подсознательно думал о парне, перед мысленным взором то и дело всплывали светлые глаза. Странные ассоциации возникали в голове, когда вспоминалось ощущение присутствия юноши. Он словно был совсем рядом, а не за перегородкой. Словно шептал на ухо, как змей, заманивающий добычу в ловушку. К концу недели мужчина решил, что помешался. Не пристало священнослужителю во время проповеди искать глазами вьющиеся волосы и находить. Не достойно святого отца желание услышать, поговорить...прикоснуться. Его пугали все эти грешные мысли, чувства. Он подумал, что мальчишка на самом деле никакой не деревенский парень, а демон-искуситель во плоти, который дурманит и завлекает его в свои сети. Однако голубоглазый не выказывал ничего подобного в реальной жизни. В то время, пока священник сходил с ума, он исправно посещал службы, молился со всеми и ставил свечи во имя святых. Его взгляд часто встречался со взглядом мужчины, что заставляло мысли того пускаться вскачь. Батюшка видел таинственность в его облике, которая отталкивала от парня других прихожан церкви. Ему даже привиделось на седьмой день, что тень юноши поднесла к своей чёрной пасти нож и провела языком по острому лезвию. Эта тень явно не принадлежала человеку. Острые когти твёрдо сжимали рукоять, но юноша в это время просто стоял, глядя прямо в лицо священника. Когда их взгляды пересеклись, повеяло холодом. Лёд треснул, когда светловолсый после второй, для него, воскресной службы, подошёл к мужчине. Его вид говорил о некотором смущении, но в целом выглядел он лучше, чем при первой встрече. - Святой отец Лука, уделите мне пару минут. - Тихая просьба и быстрый взгляд исподлобья. Его щёки пылали, что делало его ещё младше своего возраста. - Слушаю тебя, сын мой. - Святой отец, мои родители крестили меня в детстве под именем, которое отняли. Я знаю, что крещение едино, потому прошу вас дать мне новое имя... Просто имя, церковное останется прежним. Парень опустил голову ещё ниже, словно стыдясь своих слов. Священник сначала опешил, потом задумался. Имеет ли он право исполнить его просьбу? Юноша поднял свои голубые глаза и тем самым разрешил внутренний конфликт Луки. Священнослужитель окинул фигуру парня взглядом, остановившись на лице. Неуверенно кивнул и получил в ответ робкую улыбку. "Ангел и демон в одном лице", - подумалось мужчине. - Нарекаю тебя, слугу Божьего, Анастасием, что означает "воскресение". Парень моргнул, просиял и принялся было благодарить священника, но вовремя одумался и ушёл. Мужчина чувствовал, как воспрял дух молодого человека, как внутри него самого разлилось что-то тёплое, хрупкое, но очень приятное. Он подумал, что все его прежние мысли - вздор заблудшего сознания и ничего более. Тогда ему было легко. Так прошёл месяц: святой отец планомерно терял разум, словно кто-то нарочно всовывал эти постыдные мысли в его голову. Анастасий приходил в церковь едва ли не каждый день, будто ему больше нечем было заняться. Возможно, так и было. Священник даже начал испытывать злость при виде его. Он злился на мальчишку с его голубыми глазами, робкой улыбкой и родинкой на правой щеке. Он злился на хрупкую фигуру в чёрном плаще, которая выглядела серой мышью среди людей. Злился на себя самого до зубовного скрежета, до сбитых о стену костяшек. Лука с каждым днем терял самообладание и выдержку. Он стал плохо спать, есть, почти не бывал на свежем воздухе. Вечерами ему не хотелось выключать свет, потому что тогда тьма крепко обнимала его плечи и шептала, шептала, шептала. Он вздрагивал от теней, прекрасно понимая, что это обычная паранойя, но ничего не мог с собой поделать. У него было предчувствие, странное ощущение чего-то неминуемого, что вот-вот грядёт. Церковь - его спасение. Он верил в это так же сильно, как в Бога. Вера - единственное, что было с ним всегда. Святой отец держался за неё ослабевшими пальцами, не смея отпустить. Это константа в его жизни, и он не имеет права её потерять. - Святой отец, мне страшно. - Надрывно, на грани истерики: - Прошу, не прогоняйте меня. Я боюсь их... Они смотрят на меня со злым осуждением. Мне кажется, будто Господь тоже отрёкся от меня и теперь...теперь я один. Никого нет. Пожалуйста. Анастасий стоял на пороге дома священника поздним вечером. За его спиной из-за сильного ветра покачивалось дерево, и слышался монотонный скрип от двери сарая. Сердце Луки ухнуло куда-то вниз. У него захватило дух, будто он сделал мёртвую петлю. Что? С разбега в карьер, святой отец? Оно ведь никуда не исчезло. Оно расцветало внутри некрасивым бутоном при виде его светлого личика. Оно рвалось наружу непривычным теплом, ломая барьеры и нравственные устои, наплевав на правила и законы. Оно жило. Парень мялся на крыльце, не решаясь уйти. Его руки были спрятаны в карманы, но священник уверен - они подрагивали в ожидании отказа. Юноша облегчённо вздохнул, когда святой отец пропустил его внутрь и сказал располагаться в гостиной. Вечер прошёл в тишине за чашечкой горячего чая. На улице бушевала гроза, но в доме было тепло и спокойно. Они сидели на узком диване плечом к плечу, изредка перекидываясь парой фраз. Их страхи разделились на двоих, хотели они того или нет. Просто так получилось, что вместе не было того сковывющего душу ужаса, не было тревог. Всё встало на свои места. Будто так и надо. Вместе они ощущали жизнь, текущую по венам. Тик-так. Тик-так. Тишина. Молния. Гром. Тусклый светильник. Просто Лука. Просто Анастасий. Просто их переплетенные пальцы, крепко сжимающие друг друга. Молчание стало благословением. И нет лишних слов, мыслей, грызущих нутро. Губы нашли губы: нежные касания на грани поцелуя. Столь долгожданного, столь мучительного и сладкого, что невозможно было не прильнуть ближе, не прижать к себе сильнее. Молния. Запрокинутая голова, открывающая длинную шею, и руки в волосах священнослужителя. Гром. Тихий всхлип-стон, едва слышный, но отчаянно молящий не останавливаться, не отпускать. Тик-так. Никто не заметил самопроизвольно выключившейся лампы на столе. *** - Я верил тебе, Лука. Уже не "святой отец", а обычное - Лука. Из булькающего горла звуки вырывались со странным надрывом и хрипом. Мужчина медленно выпрямился, морщась: запекшаяся кровь неприятно стягивала кожу спины. Он оперся руками о колени, чтобы вновь не уткнуться в них носом. В голове колоколом звучало: "Ещё немного, ещё пару минут". - Я знаю. Голос отказывался повиноваться, но священник смог выдавить это из себя. Тихо, но смог. Он знал, что его услышат. Не могли не услышать. - Тогда посмотри на меня, святой отец. Посмотри, что ты сделал со мной. Лука нехотя поднял отяжелевшую вмиг голову и взглянул на милое сердцу лицо. Лицо существа, которого он убил. Которого любил. Анастасий стоял в темноте арки, над которой был изображён лик Девы Марии, в своём неизменно чёрном плаще. Измятом чёрном плаще. Анастасий сделал один шаг навстречу лунному свету и заторможенным движением откинул волосы назад. Левая часть физиономии была залита кровью. Свежей, стекающей кровью. В этот же момент Лука почувствовал тёплую влагу на своих руках, но не посмотрел вниз. Было и так ясно, как день, что течёт между пальцев. Он только резко вдохнул воздух, ставший холодным и каким-то тяжёлым. Его трясло. - Ты помнишь, Лука? Священник кивнул. На большее не хватило смелости и сил. Он мысленно молился. Анастасий ходил из угла в угол. Его одолела паника, дыхание становилось тяжелее с каждой минутой. Он то шептал, то срывался на дикий хохот, заламывая руки. Святой отец пытался остановить его, успокоить, но получал лишь безумный взгляд в ответ. - Я не могу так больше. Снова. Опять. Хватит. Я признаюсь. Я расскажу во всеуслышание о нас. Тогда, быть может, Господь смилостивится над нами. Для нас уготован отдельный котёл в аду, я уверен. Понимаешь? Мы должны... Договорить Анастасий не успел - Лука схватил его за голову и со всей силы ударил виском об угол стола. Дальше были лишь кровь, слёзы и лихорадочные извинения священнолужителя, не имеющие уже никакого значения. Много крови. Анастасий приближался. Шаг за шагом сердцебиение Луки становилось все быстрее и быстрее. Казалось, его сейчас вывернет наизнанку, но нет. Он впивался ногтями в ткань штанов, не смея пошевелиться. Он чувствовал страх и облегчение от того, что наконец должно произойти то, чего он так боялся все эти три года без него. Кнут неожиданно быстро оказался в руках Анастасия. Он аккуратно поглаживал окровавленную поверхность, становясь на колени перед Лукой. Святой отец, словно под гипнозом, смотрел в голубые глаза и незаметно улыбался. Всё же он был счастлив увидеть его. Даже с красными белками. Парень придвинулся ближе, коснулся губами мочки уха мужчины и прошептал: - Я знаю, ты ждал меня сегодня. Свободной рукой Анастасий провел по небритой щеке Луки, мягко поглаживая. Большим пальцем обвел контур нижней губы, как тогда, три года назад. И едва коснувшись в мимолетном поцелуе, тут же отстранился на пару миллиметров. Снова те же светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Снова тот же обволакивающий тон, без булькания где-то в горле: - Прости меня, святой отец, ибо я согрешил. На шее священнослужителя натянулся кнут. *** На следующий день в деревне прошёл слух о священнике-самоубийце, который повесился прямо в церкви. Никто не знал почему. Да и не было им до того дела. Жизнь людей никак не изменилась. Разве что им пришлось ждать нового проповедника. Они говорили только о большом грехе, о каре Божьей за такой низкий поступок. Они ходили в магазины и обсуждали мужчину, стоя в очереди. Им было все равно на то, что его тело даже толком не отпели, не похоронили по всем правилам. Просто кинули в яму и закопали. При жизни улыбались ему в лицо, а теперь лишь осуждающе качали головой. Люди и есть люди. Вскоре о нем просто забыли, будто и не было в их поселении святого отца по имени Лука. Никто никогда не видел паренька со светлыми голубыми глазами и вьющимися волосами. А может быть, не помнили о нём. Люди забывают. И это правда.