ashes to ashes

недалеко от берега раздался всплеск оставшийся незамеченным это икар пошёл ко дну¹

      I       он приходит на изломе весны. так просто, берёт и приходит, в гражданской одежде, с крохотным рюкзаком за спиной, слишком хмурый для ребёнка, словно где-то внутри, — очень, очень глубоко, — всё ещё сидит сомнение в том, правильно ли он поступает. деку тихий и осторожный, и темнота играет ему на руку — никто не замечает его ровно до того момента, пока он сам не решает показаться. — ну нихуя себе, — тянет даби, наблюдая за тем, как изуку отделяется от тени. — я чего-то не догоняю? мы тебя, вроде как, в гости не звали.       деку смотрит на него широко распахнутыми зелёными глазищами напряжённо, со злой уверенностью, и совсем не боится. он знал, на что подписывался, знал, что будет непросто.       проколется — ему не выбраться.       голоса предшественников на краю сознания смешиваются в неоднородный шум.       оллмайт перед смертью сказал ему, что быть героем — это не только место в топе и всеобщее обожание, но и готовность идти на огромные жертвы ради жизни одного-единственного человека. изуку готов.       ради мёртвых и ради живых. ради раненных, количество которых с каждым днём растёт так стремительно, что коек уже не хватает, потому что даже они, — искалеченные и перебитые по хребту, — уверены в том, что когда-нибудь наступит светлая полоса.       ради шото, который потоптался на каждом пороге, за которым ему, в теории, могли бы предоставить искомую информацию. всё пытался понять, почему десять лет назад его семья хоронила пустой гроб. и сдался, устав натыкаться на кирпичные стены вместо дверных проёмов и вежливо благодарить за отказы.       изуку же сдаваться не намерен. если герои ничего не знают — он спросит у злодеев.       II       потому что шото перестал улыбаться.       III       в новостях в последнее время только и говорят, что о смерти, и это каждый раз бьёт ножом по сердцу. к ней невозможно привыкнуть, невозможно смириться до конца. смерть выбивает из колеи. мешает есть, спать и геройствовать, потому что даже самым оптимистичным постепенно начинает казаться, что во всем этом уже нет никакого смысла. — я хочу присоединиться.       даби лающе ржёт, драматично сгибаясь пополам; хлопает себя по коленям, словно только что услышал самую смешную шутку в своей жизни, и всё никак не может остановиться. кажется, ещё немного, и у него скобы повываливаются от того, как усердно он изображает веселье. — ебать, — говорит, — вас там что, кормить перестали? страховку отказываются оформлять? или ты башкой пизданулся? — а потом смотрит куда-то вбок от мидории.       смех тоги деку слышит ещё до того, как она выпрыгивает из-за угла, сбивая его с ног. необъяснимая экзальтация заставляет её попискивать от восторга и мельтешить перед глазами, выдавая ненормальное количество слов в секунду, и даби буквально за шкирку приходится ставить её на ноги. — умолкни уже, — он затыкает тоге рот ладонью и на секунду кривится так, что скобы натягивают кожу на щеках.       тога в ответ кусает даби за большой палец, не до крови, но ощутимо, а тот даже не морщится. — тащи сюда всех, кто не спит, я в душе не имею, что с ним делать.       деку чувствует себя так, будто разворошил муравейник, страх запоздало накрывает его ледяной волной. колени подгибаются. чисто теоретически, конечно, голой мощи ему вполне хватит на то, чтобы полностью разнести это место, оставив после себя только громадный кратер, по стенкам которого тонким слоем будут размазаны чужие внутренности.       вот только умирать он пока не собирается.       плакать от этого меньше не хочется.       предыдущие владельцы один-за-всех как с катушек слетают, устраивая деку выволочку в пределах его же головы, пока они ждут возвращения тоги. даби что-то крутит в кармане, видимо, по привычке, и мутным взглядом перебегает от окружения, — стен и потолка, потому что коридор абсолютно пуст, — к нему и обратно. изуку пытается придумать план побега, на случай, если ему не поверят, но сосредоточиться не получается.       а потом тога притаскивает под локоть сонного твайса, не переставая что-то восторженно болтать прямо ему на ухо. он, в отличие от того же даби, не выглядит так, словно имеет что-то против её трескотни, хотя и отвечать не спешит. только поправляет задравшуюся маску и чешет короткими ногтями шею.       изуку в этом жесте улавливает влияние шигараки, и ему становится интересно, от кого даби перенял привычку вертеть что-то у себя в кармане.       может, от самого твайса? навряд ли от тоги, у неё по карманам обычно только ножи распиханы, а их так легко крутить не получится — себе дороже.       хотя, кто её знает. — где? — сипло интересуется даби у твайса, переминающегося с одной ноги в умильном розовом тапке на другую, а тот указывает за спину, в сторону двери, из которой они с тогой только что вышли. — прямо за нами был.       заявиться сюда было отвратительной идеей. стоило хотя бы записку оставить.       деку начинает подташнивать.       IV — эх, — хоукс лениво потягивается, ерошит волосы на затылке и расслабленно, почти искренне улыбается. — и ничего-то вы без меня сделать не можете. — ебало прикрой.       в том, как он закидывает руку даби на плечо, — по-свойски, без раздумий, — уже есть что-то привычное — тот отклоняется в сторону, но руки, тем не менее, не сбрасывает. деку смотрит на них и думает, что по пути сюда он точно не справился с квирком и умудрился крепко приложиться обо что-то головой, потому что, ну, таких глюков на пустом месте попросту не бывает. — номер два? — пацан, который ломает себе пальцы?       комедийный шедевр. — вас искали, — тихо, на грани слышимости говорит деку, но хоукс разбирает. — эндевор всех на уши поднял, не верил, что вы мертвы.       удержать что-то горькое, сожалеющее и упорно рвущееся наружу у хоукса кое-как выходит, но во взгляде оно всё равно мелькает, и на мгновение он кажется беззащитным и растерянным, а потом выпрямляется так, словно черенок от швабры проглотил. собственные крылья кажутся тяжёлыми.       мидория, до этого избегавший смотреть в его сторону, наконец, смотрит прямо, изучающе. вот только хоукс преуспел в наёбывании людей ещё до того, как сам деку появился на свет, и продолжает преуспевать сейчас — цепляет на лицо дежурную полуулыбку, скрывая, что внутри творится.       а внутри у него что-то ломается. — ага, — говорит, — от энжи другого и не ожидалось.       деку заметно передёргивает от звука имени первого героя; это энжи звучит неуместно мягко и как-то вымученно, но по-другому уже не получается. хоукс разглядывает деку в ответ, скользит от торчащих во все стороны волос до гражданской одежды, к простым, без утяжелителей, ботинкам, а потом обратно. изуку отмахивается от желания закрыть лицо руками. — осуждаешь? — просто не понимаю, — и, наконец, в глаза смотрит, а не в бородку.       взгляд у деку слишком взрослый, усталый, и в нём читается: даже если и хотел, не смог бы. после того, как поднялась шумиха и герои пачками начали отправляться на тот свет, мало у кого осталось достаточное количество эмоциональных ресурсов на такие сложные чувства, как осуждение. — я выбрал сторону, — добавляет хоукс чуть громче, чем нужно.       а сам думает, что не выбирал он ничерта. как метался меж двух огней, — буквально и фигурально, — так и метался бы, если бы джиниста в какой-то момент не пришил. и с тех пор с каждым днём всё больше напоминает себе икара, который летел-летел себе ввысь, к сладкой свободе, а потом внезапно на полной скорости въебался в дневное светило, — крылья-то не из воска, — поджарившись до хрустящей корочки и подпалив добрую половину перьев.       ну, с последним, может, даби немного помог, когда узнал, что вся героика в курсе так и не случившейся апрельской атаки. больше-то думать, конечно, не на кого было. и если от полной кремации в итоге спастись удалось, то от раздражения и пристального, колючего взгляда — не совсем.       V       деку бросает из холода в жар и обратно, пока он пытается дать даби причину, по которой он непременно должен оставить его в живых. голос ломается, срываясь в фальцет, колени трясутся, но он рассказывает, долго и муторно, пытаясь хоть немного запутать. про квирк говорит совсем немного, не углубляясь, но даёт понять, что и тут может быть полезен. вставляет заготовленные фразы о сомнениях в том, что до него кому-то вообще когда-либо было дело, о причинах, по которым он якобы сюда заявился.       взгляд у даби с каждой фразой становится всё более диким, и изуку с испугу добавляет ещё и про то, что у него имеются подробные записи о про-героях. чёрт его, конечно, за язык дёрнул — это был его последний козырь.       больше ему свою жизнь выкупать будет нечем, если что-то в дальнейшем пойдёт не так. — ладно, — даже хоуксу, кажется, надоедает его слушать.       он вертит в руках собственное алое перо — перекатывает между пальцев, держа за основание.       а вот и первоначальный обладатель привычки крутить что-то в руках, отстранённо думает изуку. — записи эти твои, они с собой?       деку скидывает рюкзак с плеч под наблюдением даби и хоукса; твайс, абсолютно индифферентный к текущей ситуации, тихо переговаривается о чём-то отстранённом с тогой, которая с прищуром поглядывает на изуку каждые несколько секунд, умудряясь при этом не отвлекаться от диалога. или делать вид.       её взгляд почему-то нервирует больше остальных.       протягивая потрёпанную тетрадку хоуксу, деку тихо поясняет, что это лишь часть, а тот косится на даби, присвистывая. — а вот это может пригодиться. — с чего ты взял, что он не сдаст нас при первой же возможности?       остатки первоначального состава лиги смотрят на него, как хищники смотрят на огромный шмат мяса, но набрасываться почему-то не спешат. вот только, говорят, что если мясо перед смертью хорошенько напугать, оно пропитается своим же страхом; станет горьким и жёстким.       один хоукс смотрит иначе, с неприкрытым интересом. листает тетрадь — крылья трепещут, непонятно правда, от чего, а потом передаёт её даби, и засыпает деку миллионами разноплановых вопросов по самую макушку.       тога вокруг них бегает, как заводная, и ноет, что хочет спать, а твайс и вовсе засыпает стоя. даби молча делает вид, что слушает, скрестив руки на груди, и его неосмысленный взгляд жжётся холодом; мурашки бегут даже у хоукса, хотя, казалось бы, должен был уже привыкнуть. воздух в радиусе метра от даби начинает плыть. — ну, — когда в коридоре становится душно, хоукс отворачивается от деку, и тот выдыхает с явным облегчением. — вот и гарантии. и снова улыбается выверенной, ничего не значащей улыбкой — с такой обычно делают фотографии с фанатами или сидят на пресс-конференциях. она никогда не касается глаз. — есть ещё кое-что, — срывающимся от волнения голосом говорит изуку, уставившись на даби, и отчаянно борется с желанием отвернуться и бежать, бежать до самого моря. — они не знают.       даби делает один большой шаг вперёд.       в его мутном взгляде появляется осознанность пополам со злостью, и деку чувствует, как воздух в закрытом пространстве становится горячее. именно здесь время решает замереть, и всё, что происходит дальше сливается в одну бесконечную секунду. хоукс оказывается перед ним прежде, чем кто-то успевает это осознать, — быстрее ветра и чужого пламени, — закрывает спиной и крыльями, за которыми изуку неосознанно прячется. тога вертит головой в недоумении, растрепавшиеся волосы бьют её по щекам; твайс громко всхрапывает, начиная сползать спиной по стене, но тут же просыпается. — он всё равно ничего никому не скажет.       даби отступает.       VI       даби устраивается прямо на бетонном полу, раскидав все свои ненормально длинные и тощие конечности в стороны. пытается, видимо, притвориться какой-нибудь морской звездой, которую ну ничуть не колышет происходящее.       какой-нибудь крайне обдолбанной морской звездой, потому что в выцветших глазах у него — пепел и чарующая пустота.       кто проживает на дне океана?       иди нахуй       на столе всё ещё виднеются следы от неровной дорожки, в этот раз — только одной, спасибо большое, а в руке тлеет наскоро забитый косяк. — иногда я даже скучаю по твоей квартире, — в сонном полубреду бормочет он хоуксу, сидящему в кресле в двух шагах от него.       тот только хмыкает, зная наверняка, что отвечать сейчас абсолютно бесполезно — не вспомнит даби его ответа, когда протрезвеет. он, вроде как, тоже скучает, но вслух ни за что не признается, слишком уж долго пиздел о свободе и независимости от чего бы то ни было. да и положение у него весьма шаткое.       если остатки арис воспринимают его, как полноценную часть лиги, которая их поглотила, не пережевав как следует, то сама лига не воспринимает его никак. с концами пропавший шигараки уж точно. тоге хоукс приносит дурацкие украшения, которые предварительно пиздит даби, твайсу помогает разобраться в новой идеологии, в которую их впутал томура — и очевидно же, что подкупает. но это, по никому не известной причине, работает.       а с даби его связывают разве что односторонние нетрезвые монологи, которые он льёт хоуксу в уши пару раз в месяц на протяжении весьма внушительного отрезка времени. вообще, даби в основном держится на морфине или, когда совсем херово становится, на кетамине или ещё какой обезболивающей хрени, в которой хоукс всё равно не разбирается, и редко говорит по делу. больше язвит и матом поливает.       при всём этом, рассказчик из него не такой уж и плохой. невозможно не оценить построенную на въевшемся недоверии ко всему, что движется, ловкость, с которой он избегает важные детали, вместо этого вдаваясь в мелочи. и ведь не зря старается — если бы не парочка таких деталей, соскользнувших с его языка во время очередного трипа, хоукс до сих пор бы ничего о нём не знал.       ну, кроме того, что даби терпеть не может героев, и что на всё остальное ему наплевать.       хоукс, наверное, даже остался бы на противоположной стороне, вот только после своего озарения он даже в глаза эндевору смотреть не мог. на другие места, впрочем, это смотреть ему ничуть не мешало — ровно до тех пор, пока всё, что он знал, не пошло по пизде и не поставило под угрозу всю секретность.       иногда хоукс и сам не знает, на какой он стороне.       но для чего-то же он бросил работу, квартиру и, — ёбаный боже, — энжи.       может, у него просто проблемы с эмоциональными привязанностями. большую часть своей жизни он лишь хотел летать высоко и свободно, там, где тихо, а воздух разрежен настолько, что дышать тяжело, зато нет гудящих автомобилей, которые каждый раз заставляют его подпрыгивать и терять перья, нет дверей, захлопывающихся за спиной и тарахтящих стиральных машин. и проблемных гражданских нет. и героев — тоже.       ничего нет.       может, ему нужен психолог.       но он ждёт момента, когда можно будет послать всё к десяти чертям и улететь; оставить всех не так, как обычно — на время, а с концами, и никогда больше не опускаться на землю.       если повезёт, однажды он долетит до солнца и растворится в нём. — не долетишь, пташка.       хоукс понимает, что последнее спизданул вслух, и настораживается. навряд ли даби в таком состоянии ему что-нибудь сделает, но послушать интересно. — задохнёшься, потеряешь сознание и, — он с кривой до ужаса усмешкой всплёскивает руками, — шмяк. лепёшка из перьев, кровищи и непостижимого человеческим разумом идиотизма. — а тебе не похуй? — похуй, — щурится. — сожжёшь то, что от меня останется?       на самом деле, знать он не особенно хочет, но, возможно — только возможно! — что его упомянутый непостижимый идиотизм всё ещё мешает ему держать язык за зубами. наблюдает, как даби вытягивает руки вверх, шевелит кривыми пальцами, играясь с тусклым светом загаженной лампочки, и без надобности тревожит скобу на стыке кожи с ожогом: проверяет, отпустило его, или ещё не совсем. вернулась ли боль. — ага, — запоздало кивает, а взгляд от лампочки не отводит.       хоукс думает, насколько плохая идея — выбраться в город сейчас. он мог бы нацепить на даби маску и очки, а свои перья либо сбросить, либо оставить летать понизу на приличном расстоянии.       он чертовски скучает по химозной курятине.       и, совсем немного, по длинным очередям из фанатов, которые ему в рот заглядывают. сложно отказываться от того, к чему привык, тем более, что здесь ему в рот не заглядывает никто. и, если уж начистоту, этого ожидают от него самого, но гордости у хоукса заметно поприбавилось после того, как отпала необходимость полноценно играть за две стороны.       когда-нибудь наглость срикошетит ему по ебалу, но пока этого не произошло, и он позволяет себе наблюдать, как даби проваливается в сон. по нему ведь и не скажешь, устал он, нет; за шрамами и черт лица-то не угадать, если не вглядываться, но предыдущие два дня они провели на вылазке в каких-то ебенях близ токио, а там было не до сна. хоукс успел перехватить двухчасовой нэп вечером — даби в это время орал на тех, из-за кого их спалили, и вмазывался.       неясно, нахватался он этой херни с депривацией сна от шигараки, или изображать из себя большого и страшного босса в отсутствие фактического большого и страшного босса оказалось сложнее, чем представлялось.       за окном заметно светлеет, очередная ночь медленно проходит мимо, хотя до рассвета далеко. у хоукса ещё осталась пара банок холодного кофе. не то, чтобы бодрит, но уж лучше, чем ничего.       даби хрипит во сне, и это одна из немногих вещей, которая отличает его от трупа; он остаётся неподвижным и голову запрокидывает так, что кадык кажется острым концом ножа, воткнутого с тыльной стороны шеи. и живот на вдохах поднимается.       кроме как наблюдать, делать хоуксу больше нечего; шигараки здесь нет, чтобы на него волком смотреть и гонять туда-сюда, как почтового голубя.       поэтому он наблюдает.       героев учат правильному дыханию на первых тренировках, разом увеличивая выносливость и скорость реакции. вопрос о том, кто учил даби, хоукс никогда не озвучивает; свои мысли на этот счёт уже давно имеются, а лазить в такие дебри чужого прошлого он не намерен, ему же боком и выйдет: моргнуть не успеет, как станет курицей-гриль. в своё прошлое он лазить тоже не позволяет.       живой, а остальное не так важно.       потом думает о том, что будет, если шигараки не вернётся, потому что с последнего выхода на контакт уже прошло не меньше вечности, а долгосрочных распоряжений им не выдали; фронт сидит в анабиозе уже чёртову кучу времени, выбираясь только за припасами и ресурсами, потому что даби вся эта командирская херня, на самом деле, не сдалась. от убийства ради самого факта убийства он, в отличие от тоги, удовольствия никогда не получал. после стольких трупов вид мертвецов вызывает у него разве что лёгкое раздражение. к власти даби не стремится, к социальным контактам любого рода и направленности — тоже.       где поспать, что пожрать, чем закинуться — его основные нужды и вершина припизднутой версии его личной пирамиды маслоу, и это принимая во внимание тот факт, что без болеутоляющего он долго не протянет на физическом уровне: боль выжрет из него остатки души за какие-нибудь пару недель.       на то, что он преследует какую-то определённую, вероятнее всего — личную, цель, явно указывает усердие, с которым он раз за разом избегает попадания в тартарус. чёрта с два его кто поймает до тех пор, пока он этой цели не достигнет.       и что-то хоуксу подсказывает, что он с этой целью не раз встречался.       VII       солнце едва-едва выглядывает из-за горизонта, у даби на костяшках между скоб пляшут синие огоньки, которые в рассветных лучах почему-то кажутся бесцветными. он надсадно кашляет и начинает просыпаться, сквозь остатки сна ругаясь на затёкшие мышцы и отсутствие кроватей.       что, в принципе, весьма иронично говорить тому, кто самовоспламеняется во сне.       жалуется, понятно, не всерьёз. — времени сколько? — сипит. — без понятия, тут нет часов, — роняя последнюю опустошённую банку с кофе, хоукс разводит руками. — около восьми.       даби тяжело поднимается, опираясь на ближайшее кресло, трёт виски. кожа у него на щеках кажется прозрачной. — только, блять, не говори, что сидел здесь всё это время. — не. только пришёл, — пиздит, как дышит, и даби об этом знает — беззвучно смеётся хрипами-выдохами. — кофе кончился, — роняет хоукс невпопад, кивая на банку возле кресла.       а даби, плюхнувшись в кресло, ищет по карманам сигареты и витиевато ругается себе под нос, пока хоукс не вытаскивает пачку из кармана видавшей лучшие дни куртки. сам он не то чтобы курит, но даби постоянно теряет свои сигареты, которые, между прочим, отнюдь не бесконечные, а хоукс потом их в самых неожиданных местах находит.       как отдельно, так и по пачкам. они с твайсом даже иногда пересчитывают, кто больше нашёл, просто потому что делать тут в принципе особо нечего. — спать не пробовал? — прикуривая, спрашивает даби; выражение его лица в этот момент кого-то хоуксу до жути напоминает. — не пробовал.       VIII       деку смотрит на него ошалевшим взглядом и трясётся, как осиновый лист. оно и понятно: хоукс залит кровью с ног до головы, волосы торчат в буром беспорядке, за спиной подёргиваются от напряжения поредевшие крылья. на них кровь не так заметна, но зрелище всё равно жуткое.       они едва отбились от очередной кучки злодеев-идиотов, возомнивших себя всесильными. всё их преимущество заканчивалось на внезапности, а теперь на базе в каждом углу — по трупу, и повысившаяся температура заставляет их смердеть ещё хуже, чем это обычно бывает.       у даби огромный ожог на груди, а он только беззвучно ржёт и говорит, мол, какая, нахуй, разница, одним больше, одним меньше. потери не особо внушительные, но без гигантомахии, который съебался вслед за шигараки, пришлось попотеть. что они будут делать после того, как сожгут тела и выспятся — непонятно, но хоукс сомневается, что даби хватит мотивации взять на себя полноценное управление фронтом.       это может быть шансом. — эй, ты как там, порядок? — спрашивает у деку, который кое-как поднимается на ноги и выходит из кладовки, в которой сидел всю осаду. они грешным делом подумали, что по их души герои пришли — повезло, обошлось. — нормально, — отвечает с заминкой, — закончилось? — закончилось, не по наши души пришли. слушай, — хоукс морщится, потому что, видимо, кочующие привычки в рамках нормы не только у злодеев. он хочет на это надеяться. — ты уверен, что оно тебе надо?       барабан крутится, но хоукс почти уверен, что не выстрелит. деку не выглядит, как предатель, смотрит, не скрывая недопонимания, от него исходит искренность и что-то бесконечно тёплое. такая же аура была у оллмайта в лучшие его дни, и она ощущалась даже на расстоянии, через фотографии и видео, внушала спокойствие и уверенность. такие всегда готовы спасать, жертвуя собой.       и никогда не сходят с геройского пути. — и это мне говорите вы, — деку качает головой. хоукс думает, что может спасти чужую жизнь, даже если это будет его последним геройским поступком, и отчаянно цепляется за самообман о том, что он может быть и будет прощён за всё, что натворил. с птичьих прав он перепрыгнул сразу в зону особого отношения, и это скорее хорошо, чем плохо — значит, запиздеть даби он сможет. — я узнал всё, что хотел, — добавляет тихо и косится на кровь, размазанную по куртке хоукса. — но дороги назад уже нет. — зато дорога вперёд есть всегда, — тот пожимает плечами. — твоя совесть чиста, советую сосредоточиться на этой мысли, пока будешь возвращаться.       изуку таращится на него почти дико, всё пытаясь понять, какую игру ведёт хоукс, и отчаянно хмурится, вглядываясь. хоукс со вздохом поднимает гогглы на лоб; кожа, скрытая за ними, во всей этой резне осталась чистой. это почему-то делает его пугающе похожим на даби: нижняя часть лица и синяки под глазами в полумраке кажутся почти чёрными. — уходи. я тебя не видел.       деку медлит пару секунд, кивает, а потом неуверенно тянет ладонь; отвечая на рукопожатие, хоукс мозолями чувствует бугристые шрамы и неправильно сросшиеся кости, и содрогается. сам изуку в тусклом освещении со своими ввалившимися щеками и пожелтевшими веками выглядит не менее жутко, чем сам хоукс.       он надеется, что с деку всё будет в порядке. — он в вас верит, — отходя к дальней по коридору двери, говорит ему изуку, тут же поясняя. — номер один. верит, что вы всё ещё наш человек.       хоукс сардонически усмехается. всем бы такую веру в пресловутое однажды герой — навсегда герой, вот только ничерта он уже не "их". свой собственный, по большей части. всегда был.       а теперь, совсем немного — ещё и даби. потому что, может, цели у них и разные, но подход до странного одинаковый: вперёд, вперёд, пока желаемое не окажется в руках или пока не рухнешь на землю, неспособный даже на то, чтобы дышать. и хоукс отдаёт себе в этом отчёт, когда отвечает: — они бы не хотели знать.       но дверь за деку уже закрывается с тихим щелчком. ему до свободы осталось пройти парочку коридоров и шагнуть ей навстречу через парадные двери, оставляя весь этот кошмар позади. хоуксу и не снилось.       гоняешься ты, гоняешься за свободой, теряя перья, литры крови и рассудок, а она ржёт и задницу ощипанную тебе показывает.       IX       его редко мучают кошмары. а уж такие, чтоб с истошными криками, внутренностями наружу и запахом разлагающейся плоти — почти никогда. но спать больше четырёх часов подряд он по старой геройской привычке избегает. слишком уж часто его будили посреди ночи вызовы, обязывающие быть на месте преступления как можно быстрее.       даби часами просиживает у сраного приёмника, сцепив руки в замок, ожидая сигнала. хоукс таскает ему сигареты и еду, болтает обо всякой херне, но нервы всё равно сдавать начинают. в голову потихоньку закрадывается навязчивая мысль о том, что их кинули на произвол судьбы, что шигараки давно мёртв или герои его повязали, хотя никакой информации об этом не поступало.       дни сливаются в ленту мёбиуса, изгибаются, закручиваются, раз за разом выводя на давно пройденный отрезок. хоукс играет в карты с бубаигаварой и его копиями, слушает истории тоги, от которых волосы на голове шевелятся, бродит по путанным, ничем друг от друга не отличающимся коридорам.       а потом даби, от которого все единодушно ожидают каких-то действий, немного едет крышей, и вся его бесцветность обращается в злость. он едва не разносит базу по кирпичику после чьего-то прямого вопроса, плюётся ядом и синим пламенем, сжигает хоуксу половину перьев, а к вечеру едва не ловит передоз и полночи валяется у него же на коленях. от даби несёт рвотой, потом и гарью. — как думаешь, мы сдохнем? — сипит вопросительно, даже глаз не открывая. его не особо интересует ответ, он спрашивает, потому что тишина на виски давит. в последние дни их разговоры состоят из одних только риторических вопросов; хоукс не против, поэтому задаёт свой: — тебе так помереть хочется? — да не особо, — выдыхает едва слышно, голос пропадает окончательно. — заебался просто.       хоукс верит.       видит по посеревшим остаткам кожи на его щеках, по тому, как часто даби дёргает скобы на руках и подбородке в последние пару недель. как постоянно крутит зажигалку в кармане залитого высохшей кровью плаща, подхватив дурную привычку хоукса. — если я помру, возьмёшь перо на память? — вроде как, пошутить пытается, но выходит почему-то серьёзней, чем рассчитывалось. — ты долбанутый? — даби приподнимает бровь и, приоткрыв один глаз, флегматично смотрит снизу-вверх.       раздражения в нём — ни капли, но где-то на дне зрачка поблёскивает слабое любопытство. хоукс в зародыше давит желание отвести волосы с его лица, а даби утыкается лицом ему в живот и хрипит: — если хочешь.       а потом замолкает. хоуксу даже кажется на секунду, что даби всё-таки решил откинуться, но проверять не рискует. не хочет тревожить шрамы поверх шрамов: ему и без того должно быть адски больно сейчас; навряд ли к такой боли можно привыкнуть, даже если испытываешь её регулярно.       даби неспокойно выдыхает ему куда-то в пупок и, кажется, спит.       впервые за трое суток.       у хоукса, блять, на коленях.       а тот будто и не удивляется совсем. только руку к чужим волосам тянет, гладит, едва касаясь, чтобы не нарушать вымученный сон. волосы на ощупь похожи на старую мочалку, отросшие корни цепляют взгляд; хоукс тратит минут пять на то, чтобы представить даби с натуральным цветом волос, прежде чем понимает, что затея была, мягко говоря, херовая, потому что вблизи даби и без того похож на отца больше, чем кому-либо из них хотелось бы.       а затем выдыхает едва слышно, запрокинув голову назад: — спокойной ночи, тойя, — и больше чувствует, нежели слышит сдавленный смешок. — иди нахуй, кейго.       X       герои будто берут их измором: в районе повышается активность, как геройская, так и злодейская; внутри фронта начинаются волнения, медленно перерастающие в панику. понятное дело, члены арис согласились идти за растворившимся шигараки, а не за огрызками лиги с даби во главе.       а даби без раздумий сжигает всех, кто имеет наглость открыто обвинять его в чём-то. таких, к счастью или к сожалению, не особо много — большинство предпочитает молчать и недоверчиво сверлить его взглядом на каждом собрании.       хоукс пиздит столько, сколько не пиздел за всю свою жизнь. чешет языком с теми, кто не игнорирует его существование, мастерски уверяет в том, что все они действуют во имя одной великой цели. и чувствует, как потихоньку теряется в чужих голосах, потому что сам не верит в то, о чём толкует.       иногда ему самому от себя противно, но переворот на пользу не пойдёт никому — с новыми боссами придётся налаживать контакт с нуля.       безумие незаметно накрывает каждого. тога мается бездельем и ноет, что скучает по крови, шатается по базе, напевая детские песенки жутковатым высоким голосом, который разносит вездесущее эхо. или часами таскается за твайсом, но к даби неожиданно благоразумно не приближается: в прошлый раз, когда она от скуки покромсала кого-то на лоскуты, тот пообещал голыми руками свернуть ей шею, если ещё раз такое выкинет.       на пятую неделю даби запрещает любые вылазки для всех, кроме пушечного мяса, низших в какой-то давно устоявшейся иерархии, и бросает попытки связаться с шигараки или доком. по взгляду видно, съебаться хочет страх как, и день ото дня всё больше пугало напоминает: такой же длинный и тощий, и фронтовиков, как ворон, по углам распугивает одним своим видом.       и чем-то очень неуловимо напоминает эндевора манерой командования.       хоукса от этого сравнения на нервный смех пробивает — крылья за спиной мелко трясутся, смеясь вместе с ним.       у хоукса от этого сравнения каждый раз случается маленькая истерика. — как тебе твоя свобода, пташка? — тыкая острым ногтем под ребро, спрашивает даби и щурится, как на солнце.       непривычно трезвый для таких вопросов, но не хоуксу жаловаться.       действительно, как?       ответ почему-то кажется лёгким, даже думать не приходится. на вкус как гниль, ощущается, как кровь под ногтями. и как будто все перья повыдёргивали, а они обратно не отрастают. как маленькая смерть, не принёсшая облегчения. — издеваешься? — вместо ответа спрашивает, устало выдыхая, и взгляд вниз опускает, на даби, который бессовестно разлёгся у него на животе.       тот на локте приподнимается и смотрит, внимательно так, даже пристально; не из-под лениво полуопущенных по обыкновению век — прямо. а в посеревших, почти растворившихся радужках всё та же пронзительная пустота, только зрачки угольками жгутся, и от этого резко не по себе становится. но взгляда хоукс отвести не может.       не хочет.       даби валится обратно, сотрясаясь от беззвучного, горького смеха — хоукс чувствует эту вибрацию кожей, не замечая, как резко даби съезжает с темы, говорит быстро и как-то нервно, сейчас бы пиццы и съебаться отсюда к хуям собачьим. от него почему-то веет странным, замогильным холодом, от которого по спине мурашки бегут.       таким же веет от другого, более мягкого и чужого ему имени. т о й я       и угольки гаснут.       хоукс не замечает, что выдыхает вслух.       даби сползает с него, вместо тлеющих углей во взгляде — всё та же горечь, тянет хоукса на себя, заставляя сесть, и носом тыкается куда-то в ключицу. почти обнимает и молчит.       и не дышит. — как маленькая смерть, — хоукс озвучивает то, что в голове вертится уже пару минут, — не принёсшая облегчения.       даби цепляется за него выломанными дрожью пальцами. от него почему-то пахнет, как от полыхающей аптеки, — анестетиками и гарью, — даже когда он относительно трезв, и голос у него какой-то не такой, когда он с присвистом хрипит: — улетай, пташка.       хоукс ловит его за предплечья, — ожоговые рубцы под мозолями одновременно и слишком гладкие, и слишком шершавые, — ведёт выше, к плечам, и обхватывает чужую шею руками осторожно, стараясь не давить сильно. кожа под пальцами оказывается неестественно горячей.       даби смотрит ему в глаза и дальше шепчет куда-то в подбородок: — ...твою клетку подожгли.       отворачиваясь, хоукс чувствует, как чужие губы мажут его по щеке. -fin-