Поставь на повтор

После того вечера Олег стал… тише. Не холоднее. Не грубее. Просто перестал бороться каждую секунду. Он по-прежнему варил ей кофе утром. По-прежнему накрывал пледом, если она засыпала на диване. Но перестал спрашивать, где она была мысленно. Перестал ловить её взгляд, когда она зависала в пустоте. Он отступил на шаг. И Соня это почувствовала. Но не испугалась. Вечером она вышла на балкон. Питер был влажным, августовский воздух тяжёлый, фонари отражались в лужах, с Петроградки тянуло сыростью и табаком. Внизу кто-то смеялся, хлопнула дверь парадной. Соня опёрлась локтями на холодные перила. И вдруг — как щелчок. Год назад. Тот же балкон. Только другой город внутри неё.

***

Июль. Тепло. Белые ночи почти закончились. Рома сидит на том самом пластиковом стуле, босиком, в растянутой футболке. Курит, щурится от солнца, которое не хочет заходить. — Ты понимаешь, что ты никуда от меня не денешься? — говорит он тогда, лениво, будто шутит. — Это угроза? — отвечает она. — Это факт. — И ухмыляется. — Я тебя официально закреплю. — Как? Паспорт отберёшь? — Хуже. — Он смотрит на неё в упор. — Кольцо надену. И всё. Будешь ходить, светиться, как моя собственность. Она закатывает глаза. — Я же не елочная игрушка, чтобы светиться, — с легкой ухмылкой отвечает Соня. Пауза. Рома медленно выдыхает дым в небо. — Игрушки снимают с ёлки. А тебя — нет, — спокойно отвечает он. — Мы совпали. Он смеётся. Но в глазах — не совсем шутка. Другой вечер. Кухня на Петроградке. Стол в крошках, пепельница полная, открыто окно. Он стоит у холодильника, пьёт воду из бутылки. — Свадьбу делать не будем, — говорит вдруг. — А кто тебе сказал, что она будет? — Я. Потому что я ненавижу свадьбы. Все эти салаты, тосты, родственники. Но знаешь что… Он подходит ближе. — Я бы всё равно сделал. Чтобы ты не сомневалась. — В чём? — В том, что я тебя выбрал. Тогда она не поверила до конца. Потому что он мог в тот же вечер исчезнуть в клубе. Мог наговорить лишнего. Мог сломать стул в ярости. Но в такие моменты — он был серьёзный. Сейчас, на балконе, Соня вспоминает ещё одну фразу. Ту, что он сказал однажды после ссоры, уже под утро, когда город только начинал светлеть. — Если со мной что-то случится, ты всё равно моя. Поняла? Она тогда оттолкнула его. — Не говори так. — Говорю, как есть. — Он усмехнулся. — Ты можешь уйти, можешь психовать, можешь строить из себя независимую. Но ты уже внутри меня. И я внутри тебя. Это не отменяется. Тогда это звучало как бравада. Сейчас — как клеймо. Соня выдыхает дым в ночь. За спиной тихо открывается дверь балкона. Олег выходит. Без слов. Становится рядом. Не касается. Просто стоит. — Ты опять там, да? — спрашивает спокойно. Она кивает. — Да. Он смотрит на её профиль. На кольцо. — Я не буду тебя вытаскивать силой, — говорит тихо. — Но я не смогу жить вечно в его тени. Она не поворачивается. — Я не прошу тебя жить в тени, — Соня закуривает очередную сигарету. Пауза. Она затягивается. — Я живу и жива, — отвечает спокойно. — Просто память громче тебя. Он не спорит. Через минуту возвращается в комнату. Соня остаётся одна. И это отдаление не рвёт её. Потому что сейчас она не выбирает между мужчинами. Она проживает прошлое. Кольцо холодит палец. В голове звучит его голос — не обвиняющий, не злой. Ленивый. Уверенный. «Я тебя закреплю.» Она закрывает глаза. И впервые понимает — он не закрепил её кольцом. Он закрепил её словами.

***

Май 2017 Май всегда пах дорогой. Гастроли шли один за другим — Минск, Киев, Алматы, Москва, Нижний, снова Питер. Чемоданы не успевали распаковываться. В гостиницах пахло одинаково — ковролином, чужими духами, утюгом. Рома жил в этом ритме легко. Он не уставал от толпы. Он ею питался. Соня стояла за кулисами. Сигарета в пальцах. Тёмная куртка, волосы собраны в пучок. Спокойный взгляд. Перед сценой — сотни девочек. Кричащие. С вытянутыми руками. С глазами, в которых смесь любви и фанатизма. Он выходил — и пространство менялось. Он умел смотреть в толпу так, будто видит каждую. И Соня никогда не ревновала сцену. Потому что сцена была его воздухом. После концертов фанатки ждали у чёрного входа. Просили фото. Касались рукава. Тянулись ближе. Иногда одна слишком смелая могла прошептать ему что-то на ухо. Соня стояла рядом. Курила. Он ловил её взгляд — и ухмылялся. Не заигрывающе. А как будто: «ты же знаешь». И она знала. Была одна ночь в Минске. Гостиничный номер, узкий балкон, тёплый ветер. Группа спустилась в лобби, кто-то пил, кто-то спорил о треке. Эмма — стилист — крутила в руках полароид. — Сядьте нормально, вы как пенсионеры, — смеялась она. Рома сидел на диване, Соня — рядом. Их руки были переплетены так естественно, что никто даже не заметил, когда это произошло. Щёлк. Вспышка. На фотографии — он что-то говорит, наклонившись к её губам. И в следующую секунду — поцелуй. Случайный кадр. Эмма потом протянула снимок: — Это вообще-то не для архива, — сказала с улыбкой. Рома забрал фото, посмотрел, хмыкнул. — Это — моё. Он никогда не любил публично демонстрировать личное. Но этот снимок забрал. Соня помнит кафе в Алматы. Маленькое, тёмное, с облупившейся штукатуркой. Они сидели у окна. Он молча ел, смотрел в телефон, потом вдруг отложил его. — Ты не устала? — спросил неожиданно. — От чего? — От меня. Она улыбнулась. — А ты? — Я от себя устал. — И посмотрел серьёзно. — Но ты — нет. И под столом его пальцы нашли её ладонь. В турах было шумно. Громко. Беспорядочно. Но между ними существовали маленькие островки тишины. В гримёрке перед выходом он иногда садился рядом, уткнувшись лбом ей в плечо. — Если я когда-нибудь перегорю — напомни мне, кто я. Она тогда смеялась. — Ты не перегоришь. Он смотрел на неё странно. — Ты в меня веришь больше, чем я. Были и сцены ревности. В Новосибирске один парень из команды слишком долго разговаривал с ней. Рома не сказал ничего при всех. Но позже, в гостинице, молча прижал её к стене, смотрел пристально. — Ты даже не понимаешь, как на тебя смотрят. — Я понимаю, — спокойно ответила она. — Нет. Ты не понимаешь, что я с этого схожу с ума. И в этом было не только собственничество. Был страх. Она никогда не устраивала сцен. Стояла в стороне. Курила. Смотрела. И всегда была уверена. Не потому что он не смотрел на других. А потому что он возвращался к ней. Всегда. Даже если перед этим метался, спорил, злился. В поездах, в автобусе, в самолётах — он засыпал, положив голову ей на колени. Не демонстративно. Просто так. И иногда, когда сейчас Соня стоит на балконе и смотрит на луну, ей кажется, что он не лежит в земле. Что он просто где-то в другом городе. В туре. Что сейчас выйдет из гримёрки, щурясь от света, и спросит: — Ты здесь? И она ответит, как всегда: — Я здесь.

***

Киев встретил их мокрым асфальтом и ветром с Днепра. Май, но холодный — тот, где солнце светит, а пальцы всё равно мёрзнут. Они приехали рано утром. Рома почти не спал, всю ночь что-то сводил в наушниках, и теперь выглядел так, будто живёт на полтона быстрее остальных. Саундчек прошёл нервно. Звук плыл. Рома ходил по пустому залу, щурился, щёлкал пальцами, останавливал трек на середине. — Это не биты, — раздражённо сказал он звукарю. — Это воздух. Вы мне воздух ломаете. Олег молчал, но смотрел внимательно. Соня сидела на краю сцены и наблюдала. Она уже знала этот режим — когда он заводится не из-за людей, а из-за несоответствия того, что в голове, тому, что в колонках. После саундчека они вышли покурить во двор. Сырой кирпич, мусорные баки, какой-то парень в спортивках что-то громко доказывает по телефону. — Ты сегодня заведён, — сказала она. — Я всегда заведён, — усмехнулся он. — Я непобедимый. Он говорил это без шутки. Не бравада — убеждение. Как будто если повторять достаточно раз, это станет физическим фактом. Вечером зал был битком. Воздух густой, как в бане. Когда заиграл «Ещё один день», Рома поймал её взгляд за кулисами. И в этот момент он был именно тем, каким его описывали: обворожительный циник, хозяин сцены, человек, который будто держит ток в руках. «Мы однажды проснёмся нигде…» Он почти кричал в микрофон, а потом вдруг — стакан. Пластиковый. Ударился о край сцены. Музыка не остановилась, но он — да. Секунда тишины. Он спрыгнул в толпу. Олег выругался. Охрана метнулась. Люди расступились. Рома схватил какого-то парня за ворот, прижал к стене. — Ты слышишь, что я делаю?! — прошипел он. — Ты понимаешь вообще? Парень что-то мямлил. Рома смотрел на него несколько секунд — слишком долго. Потом резко отпустил. Развернулся. Вернулся на сцену. Без улыбки. — Продолжаем. Толпа заорала. Музыка ударила снова. Соня почувствовала не страх. А странное сжатие в груди. Как будто он слишком близко подходит к краю — и каждый раз прыгает обратно только чудом. После концерта была вписка. Квартира на высоком этаже. Окна в снегоподобном свете фонарей. Кто-то смеётся, кто-то орёт. Рома включает демо. — Слушай. Слышишь это? — наклоняется к ней. — Слышишь, как круто? Он нетрезвый, но ясный. В его глазах — огонь, не алкоголь. — Я буду бессмертным, — говорит он. — Ты и так считаешь себя непобедимым. Он улыбается, но в улыбке — усталость. Позже, когда все разбрелись по комнатам, они остались вдвоём на кухне. Окно приоткрыто. Холодный воздух режет лёгкие. Он закуривает. — Ты испугалась сегодня? — спрашивает он, не глядя. — Немного. — За меня? — Да. Он усмехается. — Со мной ничего не случится. Пауза. — Пока ты рядом. Она смотрит на него. — Это так работает? Он пожимает плечами. — Я не знаю, как работает. Я просто знаю, что когда ты рядом, у меня меньше шансов слететь. Он не говорит «люблю». Не говорит «я без тебя не вывезу». Но вдруг добавляет, тихо, почти раздражённо: — Я, блядь, не умею быть слабым. Но иногда… — он сжимает сигарету слишком сильно, — иногда мне кажется, что я сам себя перегоню. И если меня когда-нибудь нокаутируют — ты не уходи. Это было честно. Не театрально. Без пафоса. Она подошла ближе. Взяла его лицо в ладони. — Ты не непобедимый. Он смотрел на неё долго. — Я знаю, — сказал он впервые без усмешки. — Но я стараюсь. В ту ночь Киев был тихий. Внизу редкие машины. В комнате темно. Он лежал на спине, смотрел в потолок. — Если я однажды исчезну, — сказал он в полутьме, — не делай из меня святого. — Не буду. — Я не святой. — Я знаю. Пауза. — Я твой. Он сказал это не громко. Не как клятву. А как факт. И в этом был весь май: сцена, драка, крик «ты слышишь это?!», самоназвание «непобедимый» — и тишина кухни, где он впервые допустил мысль, что его можно нокаутировать. Не смертью. А потерей её.