Поставь на повтор

Вечером клуб плотнее, чем вчера. Пот стекает по стенам, свет режет глаза. Он выходит под привычный гул — «ЛСП, ЛСП, ЛСП» разлетается по залу, как пароль. Музыка качает. Он держит микрофон чуть ниже, чем обычно. В какой-то момент бит проседает — пауза перед дропом. И он вдруг меняет строчку. Не по трек-листу. — «Я не боюсь пуль — я боюсь только каре в моей футболке…» Зал сначала не понимает, потом взрывается. Кто-то смеётся, кто-то кричит. Он ухмыляется, не смотрит в её сторону — будто это просто импровизация. Но она знает. И он знает, что она знает. Он продолжает, будто ничего не произошло. Но в голосе появляется что-то живое. Не агрессия. Не бравада. Тепло, спрятанное под битом. За кулисами Олег кивает: — Это новое. — Настроение, — отвечает он коротко. После концерта шум не спадает. Люди липнут, просят фото, хватают за руки. Она выходит из клуба раньше — ей нужен воздух. Ночной асфальт влажный, небо тёмное, город гудит низко. — Соня? Голос женский. Резкий. Она оборачивается. Высокая девушка в кожаной куртке, сигарета в руке, взгляд оценивающий. Слишком уверенный. — Мы знакомы? — Конечно. Я давно в этой истории, — девушка усмехается. — Ты просто новая глава. Соня молчит. — Ты правда думаешь, что он любит тебя больше, чем употреблять? — голос становится холоднее. — Ты тупая малолетка, если веришь в это. Слова режут. Не потому что неожиданно. А потому что бьют точно. — Сними розовые очки, — продолжает она. — И положи его с Олегом в рехаб. Вот это будет любовь. А не стоять в его футболке и думать, что ты особенная. Тишина между ними натягивается. Соня смотрит на неё спокойно. Без истерики. Без слёз. — Ты его спасала? — спрашивает она тихо. Девушка фыркает. — Я хотя бы не делала вид, что всё романтично. — И помогло? Пауза. Сигарета догарает. Девушка отворачивается на секунду. — Он не меняется, — бросает она. — Я и не пытаюсь его менять, — отвечает Соня. — Он не проект. — Тогда ты просто следующая. Соня делает шаг ближе. — Может быть. Но я не с ним из жалости. И не из иллюзий. В этот момент дверь клуба открывается. Он выходит — уже без сцены, но с тем же внимательным взглядом. Видит их. Понимает всё за секунду. — Всё ок? — спокойно спрашивает. Старая знакомая усмехается. — Объясняю твоей девочке реальность. Он смотрит на неё холодно. Не зло. Отстранённо. — Реальность я объясняю сам. — Ты правда думаешь, что она выдержит? — бросает она. Он переводит взгляд на Соню. Не проверяет. Не оценивает. — Она не из хрупких, — говорит он ровно. — Даже если выглядит так. Соня не прячется за него. Стоит рядом. Девушка качает головой. — Когда всё посыпется, не говори, что тебя не предупреждали. Она уходит. Тишина. Только звук машин. Он смотрит на Соню внимательнее, чем на сцене. — И? — Ничего, — отвечает она. — Просто чужое мнение. — Задело? Она честно: — Немного. Он подходит ближе. Не обнимает сразу. Сначала смотрит. — Я не прошу тебя верить в сказку, — говорит он тихо. — И я не прошу тебя меня спасать. — Я и не собиралась. Уголок его губ дёргается. — Вот поэтому ты и здесь. Он кладёт ладонь ей на затылок, пальцы касаются коротких волос. — А рехаб — это не чужая идея. Это мой выбор, если я его сделаю. Пауза. — И если ты когда-нибудь решишь, что тебе тяжело — скажи. Не стой героиней. Она смотрит прямо. — Я не героиня. Я просто рядом. Он выдыхает. — Этого достаточно. Ночной воздух холоднее. Но между ними — плотное тепло. Не иллюзия. Не розовые очки. Просто два человека, которые понимают: любовь — это не спасение. Это выбор каждый день, даже когда кто-то шепчет, что всё развалится. Дом Июнь в Питере — это когда ночь не темнеет до конца. Клуб на канале Грибоедова — узкий вход, тяжёлая дверь, внутри — низкий потолок и бас, который бьёт по рёбрам. Свет режет глаза, воздух густой. Он не хотел ехать. Но Питер умеет уговаривать. Сначала всё спокойно. Знакомые лица, привычные шутки. Он держится уверенно, но без прежней агрессии. Соня рядом — в тёмном платье, короткое каре подчёркивает скулы. Она не теряется в толпе, но и не ищет внимания. И потом — она. Та самая. Кожаная куртка, идеальная стрелка на глазах, слишком спокойная улыбка. — О, революция с каре, — говорит она, глядя на Соню сверху вниз. Соня молчит. — Ты всё ещё думаешь, что особенная? — продолжает та, наклоняясь ближе. — Он не меняется. Он просто делает паузы. — Ты перепутала меня с собой, — спокойно отвечает Соня. Улыбка гаснет. — Ты правда веришь, что он любит тебя больше, чем себя? Больше, чем всё остальное? Музыка гремит, но между ними — тишина. — Я не верю, — говорит Соня. — Я вижу. — Глупая. Слово звучит резко. Чья-то рука задевает стакан. Жидкость проливается. Плечо сталкивается с плечом. Толчок — не сильный, но намеренный. Соня не отступает. — Ты злишься, потому что он тебя не выбрал, — говорит она тихо. И вот тут вспыхивает. Рука. Рывок. Волосы — короткие, за них неудобно схватить. Злость больше, чем расчёт. Девушки сцепляются — не как в кино, а неловко, резко. Кто-то кричит. Музыка не останавливается. Олег пытается разнять. Рома прорывается сквозь толпу. Он хватает одну, отталкивает другую. — Всё! Хватит! Соня вырывается первой. Не смотрит на него. Просто выходит. Дверь клуба хлопает. Дождь уже идёт. Мелкий, холодный, питерский. Канал чёрный, вода тяжёлая. Фонари отражаются золотыми полосами. Она идёт быстро. Потом медленнее. Потом почти бежит. Слёзы смешиваются с дождём — не видно, где что. — Соня! — его голос сзади. Он догоняет её у моста через Мойку. Лёгкий, каменный, низкий. Хватает за плечи. Разворачивает. — Ты что творишь?! Она смотрит на него — глаза блестят странно. Не истерика. Не паника. Что-то другое. Почти ухмылка. — Ты хотел экшн? — тихо. — Не играй со мной. — А я не играю. Он трясёт её сильнее. — Ты слышишь меня? Она будто не слышит. Смотрит сквозь него, в воду. — Ну докажи, — говорит вдруг. — Что? — Что ты не просто слова. Что это не очередная роль. Секунда. Он не успевает. Она разворачивается, делает шаг на край — и прыгает. Высота небольшая. Вода шумно принимает её. Всплеск. Холодный июньский удар. — Соня! — он не думает. Плащ слетает с плеч. Он перелезает через ограждение и прыгает следом. Вода ледяная. Резкая. Сбивает дыхание. Он выныривает почти сразу, ищет её глазами. — Соня! Она рядом. Живая. Мокрые короткие волосы прилипли к лицу. Она смеётся — нервно, почти беззвучно. — Ты с ума сошла?! — А ты прыгнул. Он подплывает ближе, хватает её крепко. — Конечно прыгнул! Дождь бьёт по воде, круги расходятся по поверхности. — Ты понимаешь, что это не кино? — его голос срывается впервые. — Я знаю, — она смотрит прямо. — Поэтому и прыгнула. Пауза. Он держит её крепко, почти прижимает к себе, чтобы течение не унесло. — Я не спектакль, — говорит он глухо. — Я живой. — Тогда живи, — отвечает она. — Со мной. По-настоящему. Он выдыхает тяжело. Лоб к её лбу. — Ты сумасшедшая. — Ты тоже. Где-то сверху кричат люди. Кто-то уже спускается по лестнице к воде. Он помогает ей доплыть до каменных ступеней. Они выбираются — мокрые, дрожащие, тяжело дышащие. Он обнимает её крепко, не заботясь о прохожих. — Больше так не делай, — шепчет. Она смотрит на него серьёзно. — Тогда не делай вид, что всё можно отшутить. И в этот момент июнь перестаёт быть красивым. Он становится настоящим. Они возвращаются в квартиру почти молча. Питер пахнет мокрым камнем и рекой, одежда липнет к коже, кроссовки хлюпают на лестнице. В подъезде холоднее, чем на улице. Он открывает дверь, включает свет — резкий, кухонный, слишком бытовой после моста и воды. — Раздевайся, — говорит коротко. Без подтекста. Просто факт. Она дрожит. Не театрально — мелко, изнутри. Короткие волосы прилипли к вискам, губы бледнее обычного. Он стаскивает с себя мокрую футболку, кидает в раковину. Плащ остался где-то на набережной. Даже не заметил, когда. Она стоит посреди комнаты, будто всё ещё слышит шум воды. Он подходит ближе, снимает с неё мокрую толстовку. Осторожно. Не как на кухне в туре — иначе. Теплее. — Ты ледяная, — бормочет. Включает душ, горячую воду. Пар быстро наполняет ванную, зеркало запотевает. Он держит её под струёй, ладони на её плечах. — Дыши. Она молчит. Только смотрит на кафель. Потом — сухие полотенца, его толстый свитер на ней, одеяло. Они ложатся на кровать, почти не разговаривая. Он притягивает её к себе, укутывает, как ребёнка. Его ладонь у неё на спине — проверяет, что дышит. Минуты тянутся. И вдруг он выдыхает. Глубоко. Усталость не сценическая, не показная. — Блядь, как же я устал. Голос хриплый. Без позы. Он падает на спину рядом с ней, закрывает глаза ладонью. — От себя. От этих проверок. От того, что всё время нужно быть кем-то. Она поворачивается к нему. — Я не проверяла. Он качает головой. — Ты — нет. Я сам. Тишина. — Когда ты прыгнула… — он замолкает. — Я снова подумал, что могу не успеть. Она тихо: — Ты успел. — Да. Он смотрит в потолок. — Но я не хочу больше таких доказательств. Она придвигается ближе, кладёт голову ему на грудь. Сердце у него бьётся ещё быстро. — Я не хотела умереть, — говорит спокойно. — Я хотела, чтобы ты перестал играть. Он обнимает её крепче. — Я не играл. — Иногда — да. Он не спорит. Ночь проходит тяжело. Они засыпают под утро, переплетённые, как будто боятся разъединиться. Утро приходит серым светом через двор-колодец. Она просыпается первой. Тело будто не её. Горло жжёт. Кожа холодная, но вся в поту. Простыня мокрая. Лоб горячий. Она пытается сесть — комната плывёт. Он ещё спит, раскинув руку через её талию. Она тихо встаёт. Ноги слабые. Доходит до кухни, опирается на стол. В глазах темнеет. Кашель — сухой, резкий. Он просыпается от звука. Пару секунд не понимает где он. Потом вспоминает воду. Мост. Дождь. — Соня? Он находит её на кухне — бледную, с влажными волосами, глаза мутные. — Ты горишь, — говорит он сразу. Она пытается улыбнуться. — Питер. Он не улыбается в ответ. Касается её лба. Потом шеи. Рука остаётся чуть дольше, чем нужно. — Чёрт. Он усаживает её на стул, приносит воду. Плед. Аптечка из шкафа. — Это из-за воды, — бормочет он себе, как будто оправдывается. Она смотрит на него снизу вверх — слабее, чем обычно. — Ты не виноват. Он резко поднимает глаза. — Я должен был тебя остановить. — Ты прыгнул. Он молчит. Она дрожит, несмотря на жар. Он садится на корточки перед ней, держит её лицо в ладонях. — Никаких больше мостов, слышишь? Она закрывает глаза. Пот стекает по вискам. — Докажи, — шепчет почти бессознательно. Он сжимает челюсть. — Я докажу по-другому. И впервые за долгое время он не думает о клубах, о городе, о том, кто что скажет. Только о том, как сделать так, чтобы она перестала дрожать.