На губах твоих смех

Здесь мы можем быть кем угодно: маньяками, депутатами, проститутками, неизлечимо больными. Жизнь выкинет нас не на зеленые луга, жизнь не будет милосердна — ни капельки. Поэтому впервые за долгое время я не иду в свою комнату досыпать и видеть стереотипные сны. Тащусь просить у Архитектора, чтобы построил какой-нибудь купол над кроватью. Что угодно, лишь бы не видеть кошмары, вплавленные в стены. Я ищу его, заглядываю в комнаты, извиняюсь, напоровшись на неласковый прием. Дело-то обычное. Он стоит на улице, прижимает пальцы к вискам, матерясь и проклиная. Неважно, кем он был там, в жизни, здесь у него ничего не получается. Его поза красноречиво говорит: «Еще немного — и взорвусь грандиозным планом спасения или просто взорвусь до смерти». Взорвется на того, кто подглядывает без спроса. — Обязательно смотреть? — Я… прости. Меньше суток назад хмурый новичок был готов умереть от взрыва бомбы вместе с едва знакомыми оборванцами. Ведь был… — У меня не получается. Видишь? — Это пока. — Пока не пока, нам завтра выходить, а я не то что остров — табуретку построить не могу. Рай в виде гигантской табуретки, как тут не усмехнуться, у дураков мысли сходятся. Внутри мы хохочем во все горло. Мне кажется, завтра получится прекрасный остров, а еще кажется — завтра я умру. В Коме учишься доверять такого рода мыслям. На месте Архитектора мог быть кто угодно, я бы не привередничал, ведь отчаяние не самое капризное чувство. — А я завтра умру. Наверное. — Куда умрешь? — Куда и все. Безопасных маршрутов нет. На меня смотрят недоверчиво, а я уже жалею, что затеял разговор. — Будет остров, ты, кстати, думай дизайн комнаты, остальные уже завалили проектами. — Ага. Насчет комнаты. — М? — Я ни разу не целовался. Ну и дурак. Ударьте меня тяжелым, милые звезды. Астроном спекся. Призрак по секрету сказала, она тоже ни разу не целовалась. Мы с ней как близняшки — не умеем выбирать момент, а вот людей выбирать умеем. Я не особенный, чтобы среди ночи бросать в койку, к стене прижимать. Или особенный? Архитектор смотрит мимо, рассуждая вслух, как бы между прочим: — Плохо это — умирать нецелованным. И неважно, кем я не целован, мальчиком или девочкой. Уверен, его слова не более чем шутка, сейчас отвернется и продолжит делать пасы руками как ни в чем ни бывало. Под утро уйдет к себе, а утром обопрется на мое плечо, как закадычный друг. Забудется. Он и правда отворачивается, а потом поднимает голову к небу и спрашивает: — Я насчитал около тридцати медведиц, знаешь ли. Неужели люди только их и запоминают? — Они ярче. — Одна и та же звезда падает. — Моя, наверное… Никогда не думал, что светская беседа доведет меня до кровати, тем не менее — доводит. — Пошли, звездочет. Я больше ничего не наколдую. Не сговариваясь, идем вслепую по туннелям и проржавевшим лестницам, за шиворот капает вода, и мы ежимся, то и дело соприкасаясь рукавами. — Удобно, что тут не надо бриться, я бы тебя исколол… Кома подарила мне воображение, и сейчас оно начало синтезировать совершенно неприличные вещи. Я не знал им названия, они попали в мою голову случайно, отрывками, но и этого хватало. Мое первобытное замешательство не осталось незамеченным. — Жаль, здесь нельзя напиться. Целоваться с едва знакомым мужиком лучше по пьяни. Поверь мне. Я верю. Мы не набрасываемся друг на друга, едва дверь его комнаты закрывается. Наоборот, расслабляемся и занимаемся бытом. Он расправляет кровать, снимает куртку и ботинки. Как в самой реальной реальности. — Давай тебя умоем, чумазый. И он умывает, оторвав от своего шарфа приличный кусок ткани. Такое ощущение, что завтра умирать ему, а не мне. Отсюда вся эта нежность и участие. Я останавливаю занесенную руку, прежде чем он начинает помывочные процедуры. — Мы здесь так не делаем. — Ты не cлышал, что ли? Я — избранный, делаю как хочу. Ощущение теплой влаги на лице успокаивает. Верхняя одежда сложена стопочкой у стены, кусок шарфа выброшен в сон. Какое-то время мы смиренно лежим на кровати, привыкаем. Чтобы поместиться на матрасе вдвоём, надо притиснуться нос к носу. Для удобства он закидывает руки мне на плечи, в отместку я глажу его по волосам, как маленького, несмышленого ребенка. Почти сына. Уверен, в другой жизни у меня не было детей, потому что я чертовски неуклюж. Это ни капельки не эротично, скорей забавно. Мы как подростки, насмотревшиеся родительского порно, что-то знаем, но ничего не умеем. Оговорочка — я ничего не умею. — Ты нормальный. Красивый. В Коме нет зеркал, поэтому люди покрыты копотью и уверенностью — красивого в нас нет, а оказывается, есть. Хочу ответить комплиментом на комплимент, но эту возможность крадут, беспощадно. Аргументы рассыпаются на чужих губах, таких податливых и добрых. Ему хочется быть первым и ласковым. Он проводит большим пальцем по скуле, заглаживая какую-то выдуманную вину. — Не бойся, ладно. Не бойся меня. Только после его просьбы я замечаю, несмотря на всю расслабленность, лежу как доска, вытянутый по струнке. И он не решается ни на что, кроме едва уловимых прикосновений. Я не трус, просто не ходил этой дорогой раньше. Нужно произвести какие-никакие расчеты. Не ночь, а изощренное сновидение умирающего мозга. Других поцелуев в моей жизни не было, а тех, что есть, вдруг необъяснимо мало. Единственный способ не провалиться — ухватиться кончиками пальцев за выступающие ребра и притянуть ближе. Плечи, шея, выпирающие лопатки, мои руки умеют больше, чем я. Мы дышим громко, отрывисто, как будто марафон пробежали, а не мазнули друг по другу губами пару раз. Архитектор недоволен происходящим и зарывается пальцами в мои волосы, тянет на себя, так что нельзя не подчиниться. Жилистый, верткий, словно уличный кот, я ждал, что замурчит, но он только царапался и шипел. Нас перестала смущать площадь кровати, вообще перестала волновать завтрашняя вылазка. Перекатываясь, нависая друг над другом в попытках доказать недоказуемое, мы едва сдерживали смех. Нелепые, несогласованные движения двух изголодавшихся сумасшедших. Напрасно я пытался уловить, в какой момент Архитектор стащил с себя последнюю одежду. На мою, как ни странно, он не посягал. Его происходящее устраивало, нравилась эта незавершенность, собственная нагота и бесстыдство. Может ли мужчина почувствовать подобное с девушкой? Архитектор всеми силами доказывал — с девушкой не может. В нем чувствовался опыт, в том, как властно держал мой подбородок, практически заставляя разомкнуть зубы. — Целоваться так целоваться, Астроном. Кто-то воспринял сумбурную просьбу слишком серьезно и выполнял заказ старательно, щепетильно. На мне не осталось мест, до которых он не дотронулся. Все-таки руки были его оружием, и сейчас он воевал с холодной зажатостью, используя самые нечестные приемы. Уложенный на лопатки, он требовал импровизаций, совершенно точно понимая — это не конец. Совершенно не к месту вспоминаю Фантома, как кричал на него, скалился и целую минуту был главным. На плечах Архитектора появляется россыпь некрасивых укусов, моих укусов. — Прости… — Мне понравилось, дурак. Плевать, что понравилось, я вижу тут и там выступающую кровь. Ненастоящая, я пробую ее на соль и убеждаюсь, в Коме кровь такая же ржавая. Мои попытки обеззаразить дело собственных рук заставляют Архитектора довольно жмуриться и приоткрывать губы. Чокнутый. Отбитый. Избранный. Он все время тянется привстать, а мне с непривычки слишком тяжело выносить этот шквал. Даже задыхаясь, я пытаюсь быть вежливым мальчиком, уклоняться. Архитектора это бесит, и он накрывает моей ладонью свое горло. Держит себя, за меня. Инстинктивно сжимаю пальцы, не сильно, просто чтобы почувствовать иллюзию пульса. Ток крови, биение сердца — это не взаправду. Архитектору плевать, он более чем реалистично откидывается на подушках, происходящее ему нравится. Мое любопытство воспринимается как акт силы, которой необходимо подчиниться. И эта мысль добивает его окончательно, комок нервов, который он носит в себе, развязывается, и он позволяет себе если не стон, то что-то очень похожее. Моя рука по-прежнему лежит на горле, я чуть смещаюсь, дотрагиваюсь до выпирающих позвонков. Последняя ласка. — Студент, давайте зачетку. Это автомат. Даже его шёпот кажется мне громким, слишком жарким. Если бы здесь было хоть одно окно, уверен — оно бы запотело. Ему тоже хочется ухватиться, он тоже падает, совсем как я десять минут назад? Или прошел час? Оказывается, когда тебя зацеловывают в первый раз, временные рамки снова меняются. Я вжимался в него всем телом, а он, даже засыпая, рисовал на моей рубашке диковатые узоры. Здания, тропки, мосты. Завтра он построит остров, а мне останется только краснеть.