Флейта

У сестры и её мужа было общее ложе и будет общая могила: его гроб просто сдвинули в сторону, чтобы освободить место для второго. Там, позади них, колышутся тени — густые, темные и тяжелые. У них — запах благовоний и запах сгорающих бумажных денег, они наплывают оттуда, издалека, настойчиво пытаясь скрутиться перед глазами круглым дымным коридором, в конце которого — блеск темного отполированного дерева и больше ничего. Время кончилось, время тяжело легло к нему в грудь, не даёт вздохнуть глубже. Только смутная отчаянная боль грызет там, где под грудью сходятся ребра, точно что-то внутри него беззвучно выплакивает себя под этой тяжестью. Смутный образ наплывает, ложится на лоб, давит на виски и веки, будто кто-то зовёт. …кого? …где? Резное дерево лотосового трона под ладонями всегда странно успокаивает, хотя Цзян Чэну лишь недавно удалось начать считать это место своим, не отцовским. Розоватое пламя ночного светильника потрескивает за спиной едва слышно, и черные тени лежат перед ним, да лунный свет там, впереди, косо проливается в открытые двери лазоревыми полосами, дробясь в проёмах. Он упускает мгновение, когда некто — нечто — входит, точно и не ступал по резному лотосу площадки перед дверями, но соткался из ничего и лунного света прямо на пороге, не обратив внимания на заградительные талисманы. Оно двигается ничуть не скованно — не так, как живые мертвецы, не с их изломанной нечеловеческой грацией, — но слишком легко и медленно в то же время, и никакая тень не движется вместе с ним, не пересекает лунные полосы на полу. Стиснув руки на подлокотниках, на краях резных лепестков, пока под кожу головы точно вонзаются сотни мельчайших игл, Цзян Чэн отчаянно пытается разглядеть, составить единое целое из отдельных осколков-образов, выхваченных его блуждающим взглядом: высокий бледный лоб, пряди, выпущенные у висков, слипшиеся, волнистые, точно мокрые, лицо, пересеченное черной повязкой на глазах — совсем как тогда, на состязании стрелков перед охотой, — пустые руки на отлете перед грудью — на пальцах запеклась кровь. В животе становится холодно и тяжело, точно живот заполнен водой. Когда он пытается смочить языком пересохший рот, ещё один образ падает в этот ворох: знакомые с детства губы, застывшие под полупрозрачной камышовой пластинкой, какой закрывают на флейте ди второе отверстие. Шаг. Багряный шелк и тонкая черная шерсть поддаются без шелеста. Ещё шаг — трепещущий розовый блик светильника ложится пришедшему на грудь — и соскальзывает в отверстия, темные и глубокие, точно вырезанные острейшим ножом. Одно за другим — у основания шеи, над сердцем, пониже ребер, и там, еще ниже, но ниже он запрещает себе смотреть. Вокруг — окровавленные клочки одежды, липко приставшие к краям, и белые обломанные кости — две ключицы, грудина и ребра. За краем — ничего: влажная багровая пустота, тяжёлый терпкий запах крови. И сочится оттуда вместе с кровью — тень: багряные пряди, почти невидимые, пока не смешиваются с лунным светом, не оставляют выжженные трупные пятна. Цзян Чэн не может пошевелиться, оторвать ледяные, примерзшие к подлокотникам руки, только судорожно хватает ртом воздух — короткими вдохами, только вдохами — попытайся он закричать или, хотя бы, выдохнуть, — и его вырвет, или он сойдёт с ума, крича. — Цзян Чэн, — медленный шепот с легким певучим призвуком. «Чем он говорит, — оцепенело думает Цзян Чэн, тянет мысль сквозь удушающую стену паники. — Чем он говорит с закрытым ртом?» Окровавленные руки сжимаются перед грудью, как от холода, словно в тщетной попытке прикрыть её от взгляда, пальцы слепо, но всё же с эхом уверенной, привычной легкости ощупывают края ран, сцарапывая с них кровавые сгустки, — точно тот пытается сыграть сам на себе: — Пусто… Так пусто… Так больно в груди, словно обезумевшая птица колотится там, внутри, о ребра, калеча сама себя, пытаясь сломать их и вырваться на свободу. Ему кажется — ещё одна полоска белого света протянулась сзади, из-за спинки трона, мазнув по руке туманным прикосновением. Ему кажется, потому что женщина в белом льняном халате, траурном — волосы прикрыты капюшоном — вздрагивая плечом, отстраняя движением лопаток взгляд в спину, медленно протягивает руки и берет в ладони лицо пришедшего — раньше, чем Цзян Чэн успевает протолкнуть сквозь сжавшееся горло хотя бы: «Нет». Хотя бы: «Не подходи». Лунный свет тоненько звенит, а он сам уже не дышит вовсе, пока Яньли — сестра! сестра! — медленно встав на цыпочки, обнимает того, другого, за шею, за плечи, свои телом закрывая эти ужасные раны, все до единой, заставляя его положить голову к себе на плечо, и опускается на пол вместе с ним, обнимая, будто ребенка. Белый лен скрывает от взгляда, но голова в капюшоне наклонена и не понять, целует Яньли — или просто держит его голову на своем плече, прижимаясь щекой к щеке. Спутанные черные пряди тенью стекают по её спине, а красная лента среди них лежит у нее на плече — как открытая рана. Но что-то происходит, свет и тени наплывают, размывают, искажают, все мутится и трепещет — это светильник гаснет, потрескивая напоследок умирающим, колеблющимся язычком пламени. Бесконечный замерший миг тянется, пока Яньли не встает, наконец, на колени с тихим горестным всхлипом, а следом не поднимается на ноги, прижимая к груди, к незапятнанной белизне, дицзы — слишком длинную, чтобы положить в рукав. Но она прячет её за пазухой, на груди, близко к сердцу, осторожно придерживая рукой у пояса, и шагает к дверям, к полосам лунного сияния, и оглядывается напоследок, уже сливаясь с этим светом, расплываясь в нем сияющим белым облаком. — Не бойся, А-Чэн, — говорит она тихо. Её глаза и улыбка полны нежности. …пятна лунного света из открытых дверей лежат на полу, и двое — он не понимает, кто, но видит сине-пурпурные рукава и черные наручи своего клана, — держат его под руки, усадив прямо на столик. Он поднимает голову и находит возле себя ещё двух почтительно склонившихся служанок — одна с веером, другая неловко, не прикасаясь, подставляет ему под подбородок окровавленный шелковый платок. Человек в белом с золотом и пионом клана Цзинь сосредоточенно изучает его пульс, сдвинув рукав к локтю. Лекарь госпожи Цзинь — вспоминает он не без труда. Тяжелый запах крови висит в воздухе, а вдыхать отчего-то получается только ртом. На коленях, на белом — кровавые пятна, частью подсохшие. Он яростно дергает руку, но лекарь удерживает с неожиданной силой. — Глава Цзян, — говорит он, уважительно склоняя голову, — ваше горе безмерно, но вам всё же следует прекратить истязать себя. Мне сказали — вы были здесь с тех пор, как тело госпожи привезли из Безночного Города, уже почти восемь дней подряд. Вам нужно отдохнуть. Цзян Чэн отбирает у служанки платок, прижимая к носу. — Эти ваши… курильницы с травами, и прочие пилюли. Ненавижу, — говорит он с силой. «Не получится из тебя никакого призрака…» — Я понимаю. — Лекарь кивает. Измотанная память никак не может подсказать Цзян Чэну его имя. — Но бывает, что без них не обойтись. Ваша ци очень неспокойна, и хотя это пока что незначительно навредило только вам одному, бесконтрольный выброс от заклинателя такой силы… ведь вам же не хочется, чтобы пострадали люди вокруг вас? Госпожа Цзинь или маленький Цзинь Лин? Он мотает головой. — Вот и хорошо. И его ведут, и он идёт, не чувствуя ног, и лунные пятна ложатся под ноги, и лунная дорога лежит на воде среди лотосов. Сестра быстро шагает по ней, уходя все дальше и дальше, придерживая за пазухой черную флейту.