звук, связавший нас

Я, не видав тебя, уже была твоя. Я родилась тебе обещанной заранее. При имени твоем как содрогнулась я! Твоя душа меня окликнула в тумане. Оно раздалось вдруг, и свет в очах погас; Я долго слушала, и долго я молчала: Нас в этот миг судьба таинственно венчала; Как будто нарекли мне имя в первый раз.

Аромат терпкого кофе, апельсина и корицы ударяет ей в нос сразу же, как только она заходит сюда. Или же запах спелого персика, сушеной лаванды и старого пергамента. Или же аромат морской соли, молочного шоколада и жареного фундука. Продолжать можно бесконечно. Кофейня, по мнению многих, ничем не примечательная и снаружи даже кажется незаметной; расположена она в самом конце длинной улицы примерно в нескольких кварталах от центральной. Дом сделан из бледно-голубого камня и наполовину оплетен плющом, в лучших французских традициях. На улице стоит пять или шесть столиков с плетеными стульями несуразного бледно-желтого цвета, которые, по ее мнению, совершенно не сочетаются с темно-зелеными салфетницами и вазочками для крупных, свежих пионов. Вывеска над входной дверью давно покосилась и выцвела — кофейня ведь на солнечной стороне улицы — настолько, что название нельзя разобрать, если не зайти внутрь. Гермиона заходит всегда, но ей это тоже не особо помогает: незнание французского сказывается моментально. Разбирает она лишь одно слово из двух. А кусочки Франции здесь, кажется, повсюду: в легкой ненавязчивости и сдержанности интерьера; в белых и бежевых диванчиках, бледно-голубых креслах и обшарпанных деревянных столах; в засушенных веточках лаванды и сирени за каждым столиком и на каждой полке книжного стеллажа, заполненной произведениями на французском и английском. Все книги старые, наверняка зачитанные до дыр, с различными вкладышами и подписями на двух языках. Здесь царит небрежный шик, смешанный с некоторой идеальностью, царящей за прилавком: все меню написано от руки на меловых досках аккуратным, каллиграфическим почерком и вывешено на стену. Посреди всего этого спокойствия женщина с кудрями насыщенного темно-шоколадного оттенка представляет из себя своеобразный островок хаоса, от которого почему-то веет безмятежностью. Гермиона думает, что красота женщины, определенно, умопомрачительна в ее уникальности: та каждый день выглядит, словно знатная особа из романа раннего викторианства, даже когда обслуживает посетителей, разогревает выпечку или делает самый невероятный во всем Лондоне кофе. Она сочетает черный цвет в одежде с цветочными и пастельными мотивами, и Гермиона находит в этом нечто потрясающее и незаурядное, мысленно фыркая на каждого, кто считает иначе. Гермиона даже не знает ее имени, но все равно продолжает возвращаться, хотя ей сюда не то чтобы «по пути»: она живет не в Лондоне, а в пригороде; сюда заходит каждый день после занятий в школе, проходя добрых три с половиной километра пешком — деньги на автобус тратить не хочется от слова совсем. Вместо этого она покупает кофе, и выпечку, и снова кофе, а иногда даже кусочек какого-нибудь шоколадно-малинового торта, заманчиво взирающего на нее с прилавка. Она сидит практически до самого закрытия, всегда занимая столик у окна с видом на улицу. Первый час она всегда наблюдает: за приходящими и уходящими людьми, за движением снаружи, но чаще всего — за хозяйкой кофейни. За тем, как женщина, очаровательно улыбаясь, встречает постоянных посетителей с уже давно готовым для них заказом — настолько хорошо она их знает; за тем, как женщина порхает из одного угла кофейни в другой, убирая грязную посуду и унося ее на кухню, где проводит некоторое время, моя ее; за тем, как та скрупулезно отсчитывает зернышки кофе, которые ей нужно перемолоть, и за легким чувством наслаждения, отражающимся на её чуть бледноватом лице, когда те превращаются в порошок цвета тёмного шоколада. И обязательно за тем, как, дождавшись спада наплыва посетителей, женщина с особенной нежностью берет с одной из полок томик стихов, наверняка французских. Гермиона всегда жалеет, что у нее не получается разглядеть имени поэта или поэтессы. К пяти часам народу становится слишком много, чтобы женщина могла оставаться такой же расслабленной, как и раньше, и из какой-то сказочной лесной феи она быстро превращается в занятую пчелку, при этом совершенно не теряя присущей ей элегантности и изящности. Каждое ее движение плавное, слова никогда не бывают резкими — Гермиона думает, что голос у женщины такой же мягкий, как рассыпчатая сахарная вата или хлопья снега, падающие с неба в рождественскую пору. Ей всегда приходится практически насильно отводить взгляд от хозяйки заведения, чтобы заняться уроками: она раскладывает на небольшом круглом столике часть учебников и тетрадок, уделяя особенное внимание гуманитарным дисциплинам. Выводит буквы в тетради по английской литературе, строчит эссе на тему неравенства социальных слоев в увесистом блокноте по обществознанию и подолгу рассуждает в своих заметках по политологии о том, рациональны ли принятые известными политическими деятелями решения. Светло-каштановые, местами вьющиеся волосы лезут в лицо, и она бормочет тихие проклятия не то на то, насколько они непослушны, не то на то, насколько непонятны и сложны заданные на дом задачи по геометрии. Все это сходит на нет, как только стрелка старых, антикварных часов с римскими цифрами вместо арабских переваливает за половину седьмого. Гермиону поражает то, что все посетители кофейни, кажется, живут словно по расписанию, потому что к этому часу там остается не больше трех или четырех людей, включая ее саму и женщину, чьей красотой она готова восхищаться часами напролет. Поэтому к этому времени она всегда откладывает учебники и встает, чтобы взять с верхней полки книжного стеллажа очередной роман сестер Бронте или Джейн Остин, каждый из которых чуть ли не выучила наизусть еще лет в пятнадцать. Она всегда открывает книгу на случайной странице и начинает читать оттуда, и часто случается так, что она ловит себя на мысли, что эти страницы были прочитаны ею несколькими днями ранее на этом же самом месте. Но Гермиона все равно читает, пусть и поверхностно: куда чаще, чем следовало, она несмело поднимает голову вверх, глядя из-под опущенных ресниц на женщину, устроившуюся в нескольких столиках от нее. Ее волосы уже не распущены, а убраны в небрежный пучок, такой свободный, из-за чего некоторые пряди безвольно свисают вниз, словно пружины; ей приходится заправлять их за уши, чтобы не закрывали обзор и не мешали читать. Незнакомка сжимает томик в руках крепко, но в то же время с какой-то особенной нежностью. Спустя три недели ежедневных походов в кофейню Гермиона наконец видит имя автора. В тот же вечер она покупает идентичный сборник стихотворений Марселины Деборд-Вальмор и шепчет строчки из «Я, не видав тебя, уже была твоя…» перед сном, словно молитву. Она всегда уходит за полчаса до закрытия, чтобы успеть на последний поезд до Гилфорда. И обязательно берет с собой булочки с корицей для родителей и младших сестер, которые женщина упаковывает в цветастую коробочку, перевязывая белой атласной лентой с особым трепетом. На ее губах всегда улыбка — мягкая, практически незаметная, — когда та отдает ей пакет. Гермионе кажется, что она может потерять сознание в любой момент, но она никогда не забывает улыбнуться в ответ. Спустя полтора месяца с тех пор, как она впервые забрела в кофейню, случайно свернув не на ту улицу, она узнаёт, как зовут женщину. Потому что в заведение, руша уже устоявшийся порядок, приходит другая, заставляя Гермиону отвлечься от беглого чтения «Джейн Эйр». У неё длинные платиновые волосы, уложенные настолько идеально, что это кажется темной магией: Гермиона уверена, что десятью минутами ранее на улице бушевал ветер, но женщина все равно выглядит так, как будто только что сошла с обложки журнала о моде. Многие бы сказали, что ее наряд куда более сдержанный, чем у хозяйки заведения, но Гермиона думает несколько иначе: он красив, да, но слишком прост в своей изысканности, слишком зауряден и непримечателен. Гермиона наблюдает за тем, как незнакомка проходит к столику, за которым еще полчаса назад устроилась темноволосая женщина с любимым томиком стихов. У нее не получается сдержать удивленного вздоха, когда она видит, как те обнимаются так, как будто знают друг друга очень хорошо и очень давно. Их разговор слишком тихий и приглушенный, чтобы Гермиона могла расслышать хоть что-либо, но прикосновения их по-особенному нежны и ощущаются привычными, чтобы она могла рассудить о том, насколько они близки. В самом конце беседы, который наступает меньше пяти минут спустя, она слышит имя, скорее напоминающее шипение. «Цисси». Так темноволосая женщина называет ту, волосы у которой светлого, практически лунного цвета. — Не забывай отвечать на мои письма, Белла, — говорит «Цисси» уже у самого выхода. Она исчезает секундой позже, с мягкой улыбкой на лице, оставляя после себя легкий шлейф клюквенно-манговых духов. Белла. Имя плавает у Гермионы в сознании и морскими волнами ударяется о скалы и крупные камни, заставляя едва заметно вздрогнуть. — Белла? — отчего-то спрашивает она вслух. Это импульс, порыв, и он словно стихийное бедствие — прекрасное в своей разрушительности, его невозможно остановить. Женщина смотрит на нее внимательно, с прищуром, с руками, скрещенными на груди как будто в какой-то защите. Гермиона слегка краснеет, опуская голову и прикусывая внутреннюю сторону щеки. Это до невозможности глупо. Она уже начинает всерьез задумываться над тем, чтобы молча встать и уйти, больше никогда сюда не возвращаясь (кого она обманывает, она знает, что на это совершенно не способна). — Это сокращение, — слышит она некоторое время спустя. Голос чуть более высокий и с некоторой хрипотцой, и отчего-то кажется совсем другим, когда женщина не называет итоговую стоимость заказа или не произносит дежурные фразы, благодаря за покупку и желая приятного дня. Голос врезается в стенки головного мозга и вызывает легкую пульсацию, заставляя Гермиону вскинуть голову вверх и посмотреть на женщину с широко раскрытыми глазами. Та усмехается, но не злобно, а даже с некоторым наслаждением, заинтересованностью. — От Беллатрикс, — добавляет она как будто бы между делом, неопределенно пожимая плечами. Словно это совершенно ничего не значит. А потом приподнимает уголки губ в какой-то совершенно нечитаемой улыбке и уходит на кухню, бормоча себе под нос кажущиеся знакомыми строчки. Гермиона не знает, почему, но именно в этот вечер, вернувшись домой, она впервые задумывается над тем, чтобы взять из кабинета отца англо-французский словарик и найти значение того второго слова с чуть покосившейся и заметно выцветшей вывески. Она находит: кофейня называется «Скрытая роза». Гермиона думает, что она прячет в себе главное сокровище всей Англии. И отчего-то она уверена в том, что сокровище это — вовсе не роза. Сокровище носит имя одной из самых ярких звезд ночного небосвода.