Чёрное солнышко

Покупая дерьмовый дом на отшибе дерьмового города, нужно быть готовым ко всему: к призракам, к скелетам в шкафах и, самое главное, к неадекватным детям. Роберт думает, что его жизнь не может быть ещё более отвратной: ему тридцать, и тринадцать лет жизни он отдал цирку, который высосал из него всю радость; у него нет нормального образования, нет жены и детей; у него нет ничего, кроме кучи цветастых афиш с кричаще-красным: "ВПЕРВЫЕ В ВАШЕМ ГОРОДЕ! ТАНЦУЮЩИЙ КЛОУН ПЕННИВАЙЗ". Господи, как же он ненавидит этот образ. Роберт думает, что хуже быть уже не может, ровно до тех пор, пока на пороге его дома не появляется Оно. У этого — семь голов, четырнадцать рук и глаз, громкий голос и скверный характер. Оно называет себя Клубом Неудачников и терроризирует Роберта с самых первых его дней в городе. Отчасти, он сам виноват в этом. Зачем вообще нужно было надевать этот дурацкий костюм перед тем, как сжечь его? Ностальгия? Бред. Роберт хочет вычеркнуть клоунское прошлое и заняться чем-нибудь менее эмоционально выматывающим — открыть своё дело, возможно. Но он всё же надел его и вышел на задний двор своего нового дома. Последний раз, когда мир видит Пеннивайза, Танцующего Клоуна. Больше никто и никогда… — Эй, — грубо прикрикивает Роберт, замечая среди зарослей щуплого подростка. — Ты что здесь делаешь, парень? Парниша смотрит на него с таким ужасом, словно увидел сатану во плоти. Роберт недоумённо вскидывает бровь. Может, что-то случилось и нужна помощь? Он делает шаг вперёд. — Всё в поря… — Не подходи ко мне!! — голосит мальчишка, после чего ныряет в дырку в заборе и убегает в сторону леса. Роберт пожимает плечами. Плевать. Но дырку надо будет заделать. Щуплый мальчишка становится первым. Но не последним. Неделю Роберт живёт спокойно, успевая привести в порядок задний двор и заделать дырку в заборе. Изнутри дом ещё оставляет желать лучшего, несмотря на то, что он целый день потратил на то, чтобы выдраить его до блеска. Нет, здесь нужен капитальный ремонт, а не то половицы рухнут или рассыпятся, слишком уж они древние и неустойчивые. К тому же, запах старины и пыли, который не исчезает, сколько ни проветривай дом. Нужна новая мебель и новые обои. Ещё бы устроить перепланировку на втором этаже, снести пару стен. Через неделю в дом Роберта вежливо стучатся. Знакомая, которая и посоветовала ему этот дешёвый дом, умоляет его прийти на карнавал и повеселить детей. Роберт отнекивается до последнего, но потом природная любовь к детям уступает — хорошо, он наденет этот чёртов костюм (почему, спрашивается, до сих пор не выкинул?) и повеселит мелких. В последний раз. Точно-точно последний. На карнавале весело. Роберт улыбается со сцены, после чего идёт разговаривать с гуляющими рядом детьми. Вдалеке толпится кучка подростков. Роберт узнаёт среди них одного, того самого, голосистого и щуплого. Парниша со страхом в глазах тыкает в его сторону пальцем, и это не просто грубо, но ещё и подозрительно. Взгляд скользит по лицам, запоминая — интуиция подсказывает, что он ещё увидит мелких негодяев. Не прогадал. Роберт встречает некоторых из них: пока ходит по городу и рассматривает пустые помещения, пригодные для обустройства дела — там ему встречается чернокожий парень; пока заглядывает к мистеру Урису, местному юристу, чтобы обсудить пару вопросов — он оказывается отцом кудрявого парниши-еврея. Мимолётно он пересекается с единственной в компании девчонкой, которая тырит у аптекаря сигареты. Ни один из них не узнаёт его без грима, поэтому всё обходится без криков. Обнадёживает. Но ненадолго. Вскоре эти дети появляются в его доме. Роберт возвращается с очередного воскресного праздника (да, он не смог удержаться, но это же не цирк, а совсем другое!) в своём костюме. Чтобы не натыкаться лишний раз на людей в таком виде, он идёт обходным путём и заходит через заднюю дверь. Вместо долгожданного отдыха Роберт находит троих идиотов: визжащего, очкастого и, как выясняется позже, заикающегося. Все они зачем-то бродят по второму этажу его дома, и когда Роберт находит второго и третьего, то один из них в попытке сбежать оказывается в комнате с заедающей дверью, а другой ныряет ему под руку и убегает. Он собирается было погнаться за ним (второй всё равно не убежит, эту дверь так просто не открыть), но цепляется взглядом за щуплого и визжащего и тут же бросается к нему, намереваясь помочь. Потому что он в той комнате, в которую нельзя заходить — в ней действительно тонкий и старый пол, который может развалиться от любого шороха. — Осторож… Парень паникует и бежит в сторону. Пол проваливается. Роберт матерится и коротким путём добирается до первого этажа. У парниши неестественно вывернута рука, он лежит в обломках и явно нуждается в помощи. — Не подходи ко мне! — визжит этот полудурок, явно намереваясь сражаться своими тощими, но зато целыми ногами. На крики прибегают ещё двое. — Билл! — орёт кудрявый. — Эдди сломал руку! "Билл" решительно выходит вперёд, пока кудрявый пытается помочь "Эдди". Роберт складывает руки на груди: ну, и что он скажет? — Т-ты н-ненастоящий! — выпаливает заика, грозно блестя глазами. — Да неужели? — цыкает Роберт, после чего в два шага оказывается рядом и хватает идиота за ухо. — Всё ещё недостаточно реален для тебя, Билли? Он намеревается выкинуть негодяя из дома, а потом отправить следом его дружков, но не успевает — все планы прерывает удар по голове. Роберт удивленно хлопает глазами, чувствуя, как звенит в ушах, и медленно разворачивается — рыжая девчонка, словно воинственная фурия, стоит с какой-то доской в руках и явно не собирается останавливаться на достигнутом. Ну нахер. Нахер. Просто нахер. Лучше связаться с полицией. Пока Роберт пятится назад, дети быстро убегают. Снаружи слышится гомон из чужих голосов, постепенно удаляющийся. Голова ноет. Роберт переодевается, едет в больницу, а потом в полицию. Дежурный узнаёт по описанию одного из парней — Уильяма Денбро, сына шерифа. Роберт закатывает глаза. Всё ясно, парень чувствует себя кем-то вроде хозяина города и поэтому творит вместе с друзьями всё, что пожелает. Глупая молодёжь. Роберт машет рукой, мол, хрен с ним, не надо составлять заявление, но дежурный вдруг предлагает подождать и быстро убегает куда-то в участок. Через пару минут он возвращается с мужчиной, который представляется Заком Денбро. — Понимаете, — говорит Зак, когда они сидят в его кабинете, — у Билла серьёзный стресс после того, как Джорджи... умер. Он всё никак не может это отпустить. — Сводите его к психологу, — советует Роберт, раздобрев от предложенного виски. — Уже, — разводит руками Зак. — Не помогает. Вы не могли бы закрыть глаза на произошедшее? Я оплачу вам больничный чек. — Пусть только больше не суются ко мне. — Я поговорю с ним. Обещаю. Роберт уходит, надеясь, что разговор подействует. И да, на пару месяцев Неудачники пропадают из виду. Он встречает их по отдельности в разных уголках города, но те шугаются и убегают, едва заметив Роберта в клоунском костюме. Так лучше. Пусть уж лучше боятся, чем врываются в дом так, словно они там полноправные хозяева. За это время Роберт успевает разобраться с рухнувшим полом и переделать часть комнат. Дерьмовый дом перестаёт быть настолько дерьмовым. Но ближе к концу лета детям снова бьёт в голову желание нарваться на неприятности, и вот они в не полном — рыжей девчонки с ними нет — составе оказываются на пороге дома Роберта. Он досадливо морщится, убирает чашку с кофе и, решив, что нужно взять дело под свой контроль, резко распахивает входную дверь и хватает читающего какую-то патетическую речь мальчишку за плечо. — Ты, — рявкает Роберт, — со мной. Остальные, если не хотите загреметь в участок, валите по-хорошему домой. Он затягивает парня — Билл, сынок шерифа, подсказывает память — в дом и тянет в сторону кухни, по пути забирая свою чашку. Парень смотрит на него ошалелыми глазами, но не вырывается. Роберт принимает это за хороший знак, поэтому усаживает его на стул, наливает чай и достаёт из холодильника какое-то пирожное — с детьми это обычно срабатывает. Билл испуганно сопит, смотря на предложенную еду так, словно в ней копошатся черви. — Здесь живёт клоун, — сообщает он встревоженно. — Н-нужно убегать. — Я знаю, — говорит Роберт. — Я — клоун. — Н-нет, — упирается Билл. — К-клоун-монстр. Он похитил Беверли! Беверли. Беверли Марш. Роберт вспоминает, что по городу ходят слухи о том, что её забрала тётка после того, как её отец совсем слетел с катушек. Какими только словами мамочки на лавках не называют сейчас Марша. — Беверли уехала к тётке, — фыркает Роберт. — Н-нет! — Да, Билл. Спроси у своего отца. Никто не крал Беверли, её просто увезла подальше от отца тётка. — Н-но… — Билл тихо сопит. Роберту на секунду становится жаль его. У парня, очевидно, слишком богатое воображение и слишком сильная травма. Он пододвигает пирожное поближе, и Билл всё-таки нерешительно тянется к нему. — С чего вы вообще взяли, что здесь живёт монстр? — мягко спрашивает Роберт. — Потому фто мы фидели ефо, — быстро говорит Билл, не отрываясь от пирожного. — Монстра? — Клоуна. — Я — клоун, — повторяет Роберт. — Нет, не вы. — Нет, я. — Нет, не вы. — Я. — Нет. — Да. — Н-нет. — Да. Роберт молча уходит с кухни и через несколько минут возвращается назад с костюмом в руках, который он и демонстрирует Биллу в качестве доказательства. Тот таращится на костюм несколько минут, после чего неверяще качает головой и сопит. Мелкий придурок. — Спроси у своего отца, — советует Роберт. — Насчёт Беверли. Он точно должен знать, что с ней. — Отцу не д-до меня. — Тогда у матери. — Ей т-тоже. Кто бы сомневался? Вот и причина всех бед. Роберт вздыхает, отодвигает соседний стул с громким стуком, падает на него и вытягивает длинные ноги вперёд. — Может, хочешь поговорить со мной? — предлагает он, пытаясь как можно более дружелюбно улыбнуться. Билл молчит несколько секунд. Потом кивает. *** Биллу четырнадцать. Он любит рисовать и писать рассказы. Раньше Билл писал для своего младшего брата сказки и ужастики, но год назад Джорджи пропал без вести, и вот уже полгода официально считается мёртвым. Билл никак не может смириться с этим, потому что уверен, что братец всё ещё ждёт его где-то и надеется на помощь. И да, он действительно решил, что Роберт — клоуноподобный монстр, укравший и съевший его брата. — Вы с-снились м-мне после того, как я увидел вас на к-карнавале, — рассказывает Билл. — Я хорошо п-помню, как стоял в п-подвале, и т-там были вы, и я н-не мог даже пошевелиться. Сначала я п-подумал, что это с-сон, но потом р-ребята начали тоже р-рассказывать всякое, и, ну, вот... — Может, у тебя просто сонный паралич? — пожимает плечами Роберт. — Ч-что это? — Когда ты… бодрствуешь во сне. Тебе кажется, что ты уже проснулся, но ты видишь вокруг себя страшные образы, которые не получается отогнать из-за невозможности пошевелиться. У тебя никогда не было ничего похожего раньше? — Я в-видел Джорджи несколько раз, — неуверенно пожимает плечами Билл. — Я л-лежал в постели и видел, как он смотрит на меня через дверную щель, н-но не мог встать и п-подойти к нему. Н-но я точно знаю, ч-что видел его, как вижу сейчас вас, понимаете? — Ага, — кивает Роберт. — Думаю, тебе нужно снова начать ходить к мозгоправу, приятель. — Я н-не хочу. — А чего ты хочешь? — фыркает Роберт. — Поехать крышей? Слушай, ребёнок, это не моё дело, но сейчас тебе может казаться, будто всем плевать на тебя и каждый хочет тебе только плохого, но это не так. Твои родители тоже пережили потерю, и теперь не хотят лишиться ещё и второго сына. Вот тебе совет: разберись со своей головой сейчас, пока она не начала конкретно портить тебе жизнь. Он, на самом деле, понятия не имеет, чего хочет и чего не хочет чета Денбро, но отец Билла не был похож на человека, которому плевать на сына. Скорее, наоборот, раз он так долго закрывал глаза на все выходки. Билл молчит, не удосужившись даже угукнуть в ответ. Только смотрит на нахмурившегося Роберта прищуренным взглядом. Не верит, легко понимает Грей. Почему в четырнадцать дети всё ещё такие абсолютные тупицы? Через час (за который он успевает потратить на подростка запасы сладостей и чая) на пороге дома Роберта появляется Зак Денбро. Он рассказывает, что его сюда привели Неудачники, снова извиняется за нарушение спокойствия, после чего уводит Билла. Мальчишка оборачивается и машет Роберту рукой на прощание. *** Наивно было предполагать, что эта встреча была последней. Дерри — маленький городок, и Роберт неизбежно сталкивается с этим вездесущим ребёнком, который, кажется, вообще не сидит дома и постоянно шатается по улицам. Каждый раз Билл приветствует его немного смущённой улыбкой, и Роберт постоянно хмуро салютует ему двумя пальцами. Он, вообще-то, любит детей (в абсолютно нормальном смысле), но с Биллом всё почему-то немного не так — что-то в нём заставляет Роберта одёргивать себя и вместо привычной улыбки поджимать губы. Не похоже, чтобы Билла это смущало. Он уже не совсем ребёнок (сколько там ему? четырнадцать?), скорее подросток, но всё ещё сохраняет детскую непосредственность. Билл даже подходит к нему, если рядом нет компании его дружков, перекидывается парой слов, постоянно задаёт глупые вопросы и, в целом, ведёт себя как ребёнок, который старается привлечь к себе внимание понравившегося взрослого. Поэтому Роберт не удивляется, когда в один день мелкое недоразумение снова оказывается на пороге его дома. В этот раз, без кучи друзей. — П-привет, — говорит Билл. — Это тебе. Это просто нелепо. — Что? — тупо переспрашивает Роберт. — Пирог. Держи, — Билл впихивает ему в руки тарелку, накрытую милой салфеткой, и с намёком заглядывает за спину, давая понять, что не намерен торчать в дверях. — Он лимонный. М-мама испекла и с-сказала принести. — За какие заслуги? — Наверное, за т-то, что ты не н-написал на меня заявление в полицию после того, как я два раза проникал в твой дом. — Две недели прошло, — фыркает Роберт. — Запоздалая благодарность. — Лучше п-поздно, чем никогда? — Билл улыбается. — Ага. Спасибо. Ладно. Роберт пожимает плечами и делает шаг назад, намереваясь закрыть дверь и вернуться в дом. Улыбка на лице Билла меркнет. Ладно. Так будет правильнее. Роберт напоминает себе: его жизнь всё ещё в полной заднице, и он не готов к дружбе с нуждающимся во внимании подростком. Нужно просто закрыть дверь и не давать никаких ложных надежд. — Н-ну, — Билл неловко перекачивается с пятки на носок, уставившись на ступеньку. — Я п-пойду, наверное? Давай, Роберт, просто выгони его отсюда. — Я думал, ты задержишься, чтобы попробовать пирог, — он делает шаг в сторону, освобождая проход. Глаза Билла снова сияют. Предлагать дважды не нужно. *** Роберт подписывает себе приговор. Его личный ночной кошмар превращается в лёгкое наваждение в лице приставучего подростка, похожего на щенка в своей безграничной жажде быть рядом. Билл стирает границы сам, и всё, что требуется от Роберта — давать ему зелёный свет. Он выпрашивает номер, чтобы начать периодически звонить и болтать ни о чём. Роберт слушает, попутно занимаясь своими делами, и вставляет время от времени свои комментарии. Он напрашивается в гости, и в первый раз это смущённо-неловко, но чем дольше они общаются, тем смелее становится Билл: неизменно спрашивает, но придумывает всё более и более нелепые предлоги. В конце концов, просто заявляется с кассетой и предлагает посмотреть вместе фильм. Роберт не против. Общение со взрослыми никогда не было достаточно открытыми и искренним — возможно, поэтому его ещё в семнадцать потянуло бросить всё и сбежать с чёртовым цирком. Не то чтобы ему было что бросать. Мысль о необходимости вступать во взрослую жизнь пугала. Наверное, он так и остался ребёнком в душе. Роберту нравится то неопределённое нечто, так похожее на дружбу, которое связывает их с Биллом. Глоток свежего воздуха. Новые эмоции. Так ярко и свободно. Он знает, что не должен привязываться: для Роберта Дерри должен стать местом, в котором он осядет навсегда, его маленьким и спокойным логовом; для Билла Дерри — точка отправления, в которой он боится застрять навечно. Время течёт так неуловимо-быстро. Билли справляет пятнадцатый день рождения. Роберт неожиданно, с неотвратимым чувством жалости и отвращения к собственной глупости, понимает, что прошло уже больше полгода с того дня, когда он впервые сам, по собственной воле пустил Билла в свой дом. Жизнь потихоньку налаживается. Роберт, отрицающий то, что безнадёжно привязан к подростку, всё ещё в полной заднице. *** — Это т-тебе. Роберт смотрит на толстенькую тетрадку, берёт её в руки и пробегается взглядом по исписанным страницам, после чего смотрит на Билла — непонимающе. Билл жмётся, отводя взгляд, и Роберт ободряюще хлопает его по плечу. Мало что способно смутить неугомонного подростка, особенно учитывая атрофированное чувство страха. Разве что только личные вопросы — Денбро успел настолько отвыкнуть от доверия взрослым, что каждый раз боится, что Роберт ляпнет что-нибудь “по-взрослому” неприятное. — Ты написал всё это? — догадывается, наконец, он. — Первая полноценная проза, Билли? Билл на секунду тушуется, совсем смущённый, но быстро приходит в себя и начинает невнятно лепетать, почти не заикаясь: что да, это первая его законченная повесть; что он писал её очень долго; что Роберт первый, кому он доверяет прочесть её; что это очень важно и если всё совсем плохо, то Билл сожжёт черновики и больше никогда не будет писать. — Можем почитать вместе, — предлагает Роберт, когда всё это бормотание заканчивается. — Я мог бы дать какие-нибудь комментарии, знаешь. Не думаю, что всё очень плохо. Ты хорошо пишешь, ребёнок. — Я н-не ребёнок, — ворчит Билл. — Нет. П-почитаешь, когда меня не будет рядом, хорошо? — Без проблем. Останешься? — Роберт кивает в сторону гостиной. — Я тебя не ждал, но у меня никаких важных дел. Посмотрим что-нибудь. — Меня ждут р-ребята. Мы идём на Пустошь. — Сделал круг, чтобы забежать к старине Роберту, ребёнок? Билл шутливо тыкает его кулаком в плечо. Роберт закатывает глаза и треплет его волосы. На мгновение ему становится жаль, что у Билла есть компания, которой нужно уделять время: они могли бы почаще видеться, если бы не Неудачники. Но подростку нужны друзья. Желательно, не тридцатилетние мужчины, подрабатывающие на досуге клоунами. — Скажешь потом, как тебе, — просит Билл уже на выходе. — Только честно! Роберт кивает. — Беги. *** Билл успешно транслирует тоску по младшему брату в каждом своём рассказе. Роберт и раньше замечал это: они много говорили о Джорджи, и Билл даже зачитывал несколько сказок, которые писал именно для него. В конце каждого такого диалога ему непременно приходилось успокаивать хнычущего парня, но лучше так, чем молча переживать всё внутри. К тому же, Билл не вернулся к терапии. Роберт больше всех настаивал на том, что это необходимо, но не хватало даже его влияния. Билл плохо спал, время от времени ловил сонные параличи, во время которых видел Джорджи, или слишком реалистичные сны, в которых всё хорошо и Джорджи жив, после которых долго приходил в себя. Роберт был уверен, что это плохо кончится, поэтому взял на себя ответственность подыскать Биллу слабые снотворные, чтобы избежать развития проблем со сном. Так глупо. Будто он в самом деле имел право так рисковать. Но, так или иначе, сны прекратились. Вскоре после этого Билл вернулся к своему хобби и начал то и дело таскать Роберту новые короткие рассказы: слишком мрачные для подростка, вполне успешно справляющегося с потерей. «...неподвижное тело лежало на его руках. Он осторожно коснулся холодной щеки, похлопал, но ничего не произошло — Шелли была мертва. Джейк уставился на подсохшее пятно на её груди, пытаясь устроить эту мысль в голове: Шелли мертва. Больше никогда он не услышит её мягкий голос и не сможет поцеловать в шею, так, как она особенно любит. Мир не остановился. Шелли мертва, а мир продолжает двигаться вперёд, будто ничего не произошло, будто она была лишь незначительной песчинкой на бескрайнем пляже. Джейк не мог поверить в это, ведь для него Шелли была всем. И...» Роберт снимает свои очки для чтения и устало трёт большим и указательным пальцами глаза. Не то, что ожидаешь получить от пятнадцатилетего подростка. Он мысленно делает себе заметку поговорить об этом с Биллом в следующий раз. Так не хочется, думает Роберт, чтобы с Билли случилось что-нибудь плохое. Дети так восприимчивы в этом возрасте. И возвращается к чтению. *** Трудно сказать, когда именно всё покатилось прямиком в бездну. Оглядываясь назад, Роберт вспоминает: всё шло к этому медленно, но неотвратимо. И было бы лицемерно заявить, что он пытался остановить этот процесс — скорее неохотно, вполсилы тормозил, заранее смирившийся с тем, что ему никогда не быть по-настоящему нормальным. Роберт мог бы винить мальчишку в том, что он был слишком милым и ласковым или в том, что так искренне льнул к нему, стоило только ненавязчиво коснуться вихров каштановых, отливающих лёгкой рыжиной волос. В том, что был таким внимательным, так хотел быть рядом. В том, что, смеясь, валялся в высокой траве, пока Роберт, устало сгибаясь и бормоча себе под нос проклятья, ремонтировал вновь откуда-то взявшуюся дыру в заборе на заднем дворе. Он помнит этот момент отчётливее всего. Стоит прикрыть глаза и на обратной стороне век возникают яркие, почти живые образы: лето, середина июля; солнце палит так беспощадно, что приходится, в конце концов, стянуть футболку и работать без неё; трава насыщенно-зелёного цвета, достаточно высокая, чтобы кому-нибудь, обладающему ростом и комплекцией Билла, можно было спокойно спрятаться в ней. Билл лежал рядом, время от времени помогал, но, в основном, скорее играючи вредил, пряча нужные инструменты. Одет он был, кажется, в неизменные джинсовые шорты и футболку. Рядом, отброшенная из-за жары, валялась приевшаяся взгляду красная рубашка в клетку. Роберт помнит, как глянул краем глаза в сторону и взгляд зацепился за натянутые до лодыжек белые носки, уже измазанные в траве. Билл расслабленно покачивал ногой, и Роберт поймал себя на том, что пялится тайком на изгиб его исцарапанного колена. Дыхание стало немного медленнее и тяжелее, и он с трудом заставил себя отвести взгляд. В ту секунду страшнее всего было бы обнаружить, что Билл перехватил его взгляд и теперь смотрит с затаённым ужасом и отвращением, но, осторожно глянув выше, Роберт заметил, что чужой взгляд прикован куда-то к его рукам, напряжённым из-за долгой и кропотливой работы. Они одновременно дёрнулись и неловко пересеклись взглядами. — Т-ты… — смущённо начал Билл. — Ищу пассатижи, — помог ему Роберт. — Ты опять спрятал их? — Как я м-мог? — и расслабленно улыбнулся. Так неожиданно и удивительно. Они провели оставшиеся полчаса в тишине. Потом Билл принёс ему из дома холодную воду, и на какое-то мгновение всё снова стало хорошо и спокойно. До тех пор, пока Билл не ушёл домой, оставив Роберта наедине с пожирающей его изнутри рефлексией. Пожалуй, это можно было бы считать отправной точкой. После неё каждый раз, стоило только зацепиться пальцами за плечо и коснуться ладонью затылка, Роберт чувствовал смесь томительного волнения и напряжения — и всё глубже погружался в эти отвратительно-приятные ощущения. Он не нырял в них с головой, позволяя времени течь вперёд, Биллу — крутиться рядом, а себе — ненавязчиво дотрагиваться, следя за ответной реакций. Но когда Роберт наконец-то оглянулся назад, он уже был в этом болоте по самое горло. Ночи уже заполняли сны о том, как в мягкой зелёной траве, укрывающей от случайных взглядов, его ладони гладят худые ноги, а губы прокрывают осторожными поцелуями смущённое лицо. *** — Что нужно делать, если тебе нравится кто-то? Роберт переводит взгляд на Билла и добродушно усмехается. — Надо же, — тянет он, — занятия с логопедом быстро пошли тебе на пользу. Билл дёргает головой и смотрит на него смущённо-обиженно, но с отблесками надежды в глазах. Он до последнего сомневался, что в его возрасте ещё можно сделать что-то с дефектами речи, на что Роберт только закатывал глаза: “в его возрасте” и “пятнадцать” звучали в одном предложении почти смешно. — Н-нет. — Ты просто волнуешься сейчас, — он снисходительно улыбается, а после пожимает плечами. — Не знаю. Спроси об этом у кого-нибудь, кто был хотя бы раз женат. Там, где я рос, любая девочка к пятнадцати уже была хорошо потаскана жизнью, так что, могла на многое согласиться за умеренную цену. — Противно, — морщится Билл. — Ты тепличный цветочек, ребёнок. Но это хорошо. — Я не тепличный цветочек, — возмущается Билл. — И не р-ребёнок. Роберт только треплет его по волосам. Тишина затягивается совсем ненадолго, потому что вскоре Билл снова начинает лезть под руку и расспрашивать: — А т-тебе кто-нибудь нравится? — Нет. — А мисс Дженкинс? — Что? — с губ срывается смешок. — С чего бы вдруг? — Вы работаете вместе… И она тоже одинокая. — Это так не работает, Билл. — Но никто ведь н-не хочет быть одиноким, да?.. Просто, ну, вы могли бы, не знаю… Ты уже взрослый, но всё ещё один. Т-тебе совсем никто-никто не нравится? — К счастью для тебя, в этом доме вряд ли появится женщина, которая будет выгонять тебя отсюда, — успокаивает Роберт. — Мне хорошо одному. Ну, и ты веселишь время от времени. — Но это не то, — Билл забавно дуется. — Я хочу, чтобы тебе было правда хорошо. — Мне правда хорошо, — успокаивает Роберт. — Поверь мне. Он отчего-то легко воспринимает мысль о том, что Билл, со свойственной всем подросткам переменчивостью, кажется, положил глаз на кого-то ещё. То, что должно вызывать ревность и негодование, вызывает лишь тоску. Роберт уверен, что успеет напсиховаться в одиночестве. — А тебе-то, похоже, нравится кто-то? — всё-таки спрашивает он немного покровительственно. — Какая-нибудь девчонка из школы? — Н-нет, — смущённо отзывается Билл. — Не из школы? — Нет, мне никто не нравится. — Зачем тогда спросил? Билл тушуется, будто это какой-то неприятный вопрос, на который сложно ответить. Роберт пытается разобраться в очередной подростковой придури, но Билл помогает ему сам, своим долгим взглядом и почти томным и загадочным: — Просто так, — и многообещающим. — На будущее. *** На шестнадцатый день рождения Билл впервые сталкивается с крепким алкоголем, и Роберт первым из взрослых узнаёт об этом, потому что вместо того, чтобы тихонько пробраться домой, Билл стучится к нему, а потом сидит на лестнице до тех пор, пока сонный Роберт не спускается и не впускает его внутрь. Объяснения ни к чему. Билл смотрит на него с немой благодарностью, и это достаточно приятно, чтобы у Роберта внутри завозилось ленивое удовлетворение. — С днём рождения, ребёнок, — зевает он. — Можно я переночую у тебя? Роберт окидывает его быстрым взглядом: растрёпанные волосы, блестящие глаза, небрежно заправленная рубашка, брошенная в прихожей куртка, лихорадочный румянец на щеках, выдающий то, что Билл, несмотря на попытки твёрдо стоять на ногах, довольно пьян. Он мог бы... Нет, конечно, не мог бы. Роберту отвратительна даже мысль о том, как легко было бы воспользоваться этим состоянием, но он не отгоняет её — просто отправляет туда же, куда и остальные свои постыдные и неуместные фантазии. Впереди целая ночь, и он трезв, поэтому в состоянии контролировать себя. — Конечно. Почему ты не дома? — почёсывая щёку, Роберт направляется в зал. — Не хотел возвращаться домой в таком виде. Роберт снова смотрит на Билла. "В таком виде" — это, конечно, сильно преувеличено. Не так уж он и плох сейчас, к тому же, второй час ночи, мог бы незаметно проскочить домой и завалиться в кровать. Впрочем, Роберт не против. Гостевая спальня всё равно, как обычно, пустует. — Ты знаешь, куда идти, — он машет рукой в сторону комнаты. — Я пошёл спать, отдам тебе подарок утром, раз уж ты всё равно будешь здесь. Не буянь только, пьяница. Не хочу вторую дырку в полу из-за тебя. — Это было два года назад! — возмущённо стонет Билл. — Не будь таким занудой, Роб! — Поговорим, когда протрезвеешь, мелочь. Билл продолжает недовольно бурчать что-то, но Роберту так хочется вернуться в постель сейчас, что он не пытается расслышать хоть что-то. Он падает на кровать и прикрывает глаза, на короткое мгновение давая волю воображению. Билл не в первый раз ночует у него, и все его действия сейчас очевидны: кое-как сделает постель, утащит из шкафа одну из Робертовых шмоток, чтобы не ложиться в уличной одежде, ляжет в кровать, будет залипать в потолок пару минут, а потом уснёт. Роберт позволяет себе представить другое развитие событий: он мог бы задержать Билла в коридоре, поздравить его короткими объятиями, привычно погладить по волосам. Его юное тело сейчас, распалённое алкоголем, должно быть мягким и отзывчивым — легко представить, как Билл льнёт в ответ, смущённо тыкается в плечо и не даёт отстраниться, бормоча что-то глупое в шею. Ему, наверное, хотелось бы больше прикосновений и ласки, и он просил бы не отпускать и сам не отстранялся бы. Роберт мог бы коснуться пальцами его губ. Билл сам бы напрашивался на поцелуй, каждым взглядом и действием. Роберт не стал бы возражать — не в день рождения, конечно. Веки смыкаются. Роберт медленно проваливается в сон, уже привыкший к этим ночным образам. Он уже находится в полудрёме в тот момент, когда его постель прогибается под чужим весом. Роберт не обращает на это внимание, готовый к очередному возмутительному, но приятному сну. Возня рядом не беспокоит его до тех пор, пока небольшая ладонь не касается его плеча, а шею не опаляет сбившееся дыхание. Хорошо было бы увидеть настолько реалистичный сон, но это почти пугает — и заставляет распахнуть глаза. Они с Биллом встречаются взглядами, но на этот раз никто не дёргается и не отворачивается. Билл смотрит сверху вниз, нависая, и Роберт понимает, что зря купился на его уверенную походку и способность составлять слова в предложения: Билл не просто пьян, а чертовски пьян. Запах алкоголя заставляет поморщиться. Роберт крепко сжимает чужое плечо и укладывает мальчишку на свободную часть постели, после отодвигаясь. — Кошмар приснился? — он пытается разбавить обстановку шуткой, но Билл настроен так решительно, как может быть настроен только пьяный человек. — Нет, — и двигается ближе. — Мне было скучно одному. — Усни, и утром тебе будет очень весело, — обещает Роберт. — Я не хочу спать. И ещё ближе. Роберт поджимает губы. — Зато я хочу. Решительность Билла как рукой сняло. Роберт видит, как его глаза теряют искру безумия и вновь становятся слезливо-неуверенными, и это, наверное, хорошо, но совсем немного обидно, потому что пышущее жаром юное и жадное до ласки тело настолько близко, что буквально рукой подать, и всё же приходится, скрипя зубами, поступить правильно, а не так, как хочется. — Ложись спать, — Роберт говорит чуть мягче. — Поговорим утром. Сделаем вид, будто совсем ничего не произошло, просто какое-то странное наваждение, сон, который не стоит вспоминать утром. Роберт понимает, что теряет сейчас возможность сделать то, что видел лишь во снах: ладони на коленях, сбивчивые поцелуи и очаровательно-красные щёки. Но он взрослый и знает лучше. Билл маленький и не знает ничего. И в тот момент, когда алкоголь бьёт ему в голову, он прижимается к губам Роберта своими, влажно целуя. Потому что маленький и не знает ничего, просто делает то, чего хочет его левая пятка, не заботясь о последствиях. Роберт теряется всего на несколько секунд, но, посмотрите, какой резвый — этого хватает, чтобы Билл прижался ближе, закинул голую ногу ему на бедро и провёл языком по губам, давая понять, что уже успел насытиться целомудренными поцелуями и очень хочет язык Роберта в своём рту. На нём только футболка и бельё, будто специально для того, чтобы подвести ближе к той черте, после которой и святой бы сорвался. Запах алкоголя перебивает все остальные. Роберт кладёт ладонь Биллу на бок, позволяет себе совсем немного, маленькую слабость — мнёт его, забираясь пальцами под футболку и касаясь обнажённой кожи. Биллу очень нравится, он снова лезет со своим неугомонным языком, и Роберт сдаётся ещё один раз: целует его в ответ так, как хочется обоим, до сбившегося дыхания. Билл умеет, непонятно откуда, целоваться, но в остальном поступает абсолютно так же, как любой подросток, впервые дорвавшийся до чужого тела — хочет получить всё и сразу, и даже тогда ему мало. В фантазиях всё было почти так же: Билл был навязчивым и нуждающимся, по-подростковому ненасытным, и Роберт был готов дать ему всё, чего он захочет, и даже то, о чём ещё не знает, но что ему точно понравится. В реальности приходится отстраниться и отодвинуться на другой край кровати. Роберт не чувствует угрызений совести, просто знает свои пределы: вот, кстати, и они. — Нет, Билл. Почему, должен спросить Билл сейчас. — Почему? — он и спрашивает. Почему? — Потому что ты ребёнок и не знаешь, чего на самом деле хочешь. — Мне шестнадцать! Я... Мы... Мы можем... — Не можем. Роберт заставляет себя быть взрослым, выкинуть из головы весёлый карнавал и посмотреть правде в глаза: они не могут. — Оставайся здесь, — просит он мягко. — Я посплю в другой комнате. — Нет! — воскликает Билл. — То есть... Нет. Пожалуйста. Просто останься со мной, хорошо? — Мы не... — Мы ничего не будем. Я просто лягу здесь, — Билл ложится на край кровати, натягивает на себя одеяло и отворачивается. — А ты там. И всё. Я не буду тебя трогать. Просто поспи со мной. Пожалуйста, Роб. Нет никакого шанса, что получится отказать. Роберт ложится на другой край и заставляет себя успокоиться. Им нужен хотя бы один трезвый разум на двоих сейчас. — Спокойной н-ночи, — тихо произносит Билл. Роберт молча прикрывает глаза, надеясь, что уснёт до того, как Билл всё-таки не сможет сдержать слёзы. *** Утро оказывается хреновым для них обоих. Роберт просыпается первым и, будто бы ему не хватило ночных происшествий, обнаруживает Билла лежащим совсем близко, буквально дышащим ему в грудь. С губ срывается отчаянный вздох. Он тихо встаёт и уходит на кухню, чтобы приготовить кофе себе и таблетки Биллу. Нужно подготовиться к тому, что им придётся обсудить всё произошедшее и что-то с этим сделать. Роберту ещё никогда не приходилось возвращать назад дружбу с человеком, язык которого побывал в его рту, но не то чтобы у них был выбор: либо так, либо разорвать это странное общение. Билл просыпается ближе к полудню, и ему так плохо, что он с трудом добирается до кухни. Роберт отдаёт ему стакан с водой и таблетки, мгновенно понимая, что никакого разговора сейчас не будет: он не настолько жесток. Вместе они делают Билла снова похожим на человека, после чего Роберт отвозит его домой, напрочь позабыв отдать подарок. На прощание Билл посылает ему настолько болезненный и убитый взгляд, что Роберт на мгновение жалеет обо всех своих моральных принципах. *** Фантазии превращаются в воспоминания. Роберту приходится признать, что переключиться на что-то другое невозможно, потому что все мысли неизменно возвращаются назад в ту ночь. Он отвлекается на работу, наконец-то взяв себя в руки и разобравшись с кучей бумаг, которые раньше вызывали лишь унылую тоску. Ему уже не так хочется заниматься чем-то глобальным, и это заставляет чувствовать себя немощным и неспособным состояться как нормальный человек. Накопленных денег всё ещё хватает, как и тех, которые удаётся получить за выступления на фестивалях, днях рождения и прочих праздниках. В Дерри не так много радости и лишний клоун оказывается весьма кстати. Когда тебе скоро стукнет тридцать два, и ты всё ещё не совсем определился в жизни... Роберт не уверен, что честно было называть Билла ребёнком, когда он и сам недалеко ушёл. Билл делает вид, что ничего не произошло. Ничего — не той ночью, но вообще за последние два года. Роберт немного обижен, что они даже не пытаются наладить что-то, но, опять же, так будет лучше. Билл хотя бы знает, чем хочет заняться в жизни. Роберт знает только то, что ему хочется есть, спать и иногда развлекать детей красным пищащим носом. Они пересекаются на улицах, обмениваются короткими взглядами, после чего Билл убегает куда-то, даже не кивнув. Роберт пожимает плечами, уверяя себя, что ему плевать. Зато теперь он может чувствовать себя кем-то вроде жуткого маньяка, когда проходит мимо и следит издалека за тем, как Билл развлекается с друзьями. Не то чтобы он делал это специально, но Дерри всё ещё маленький город. В прихожей уже месяц лежит обёрнутая синей подарочной бумагой коробка. Роберт не знает, что делать с ней, потому что должен был отдать её Биллу, но неожиданный ночной срыв и последующее игнорирование друг друга привели к тому, что подарок некуда деть. Выбрасывать жаль, но передать в руки в каком-нибудь общественном месте... Не хочется. В конце концов, Роберт решает, что просто отвезёт коробку домой к Денбро и передаст её родителям Билла. К счастью, он достаточно лицемерная сволочь, чтобы спокойно смотреть им в глаза после всего произошедшего между ним и их сыном. Хорошо, что чета Денбро всё ещё думает, что Роберт кто-то вроде взрослого и понимающего друга, помогающего Биллу время от времени. Роберт приезжает в среду, в то время, когда Билл должен быть ещё в школе. Он стучит в дверь, но в течение пяти минут никто не открывает, к тому же, рядом с домом не видно машины. Роберт чертыхается. Зря приехал? На шестой минуте дверь открывает Билл. — Привет, — говорит он, хлопая удивлёнными глазами. — Привет, — говорит Роберт, против воли улыбаясь. — Почему не в школе, ребёнок? — Я болею, — Билл шмыгает носом. — Зачем ты здесь? — Привёз подарок, — Роберт протягивает вперёд коробку и отдаёт прямо в руки. — Совсем забыл про него. Всё собирался отдать, но не было возможности. Думал, передам тебе через твоих родителей. — Они не дома, — зачем-то говорит Билл, опуская взгляд. — Уехали в Портленд, к родственникам. Вернутся послезавтра. Я один здесь. Роберту чудится в его словах какой-то намёк, но он отгоняет эти мысли. — Уже достаточно взрослый, чтобы оставаться дома в одиночестве? — усмехается Роберт. — Ещё и больным. — Я почти выздоровел. — Может, привезти тебе что-нибудь? Лекарств или еды? — Н-нет, спасибо. У меня всё есть. И спасибо за подарок. — Ну, хорошо. Билл неловко кивает. Роберт смотрит на него, потом в сторону. Хочется протянуть руку и погладить Билла по волосам, но Роберт не уверен, что ему ещё позволено это. Нужно уезжать, пока неловкая пауза не переросла в тревожную. Только он открывает рот, чтобы попрощаться, как Билл прерывает его, не дав сказать ни слова: — Не хочешь зайти? Роберт не уверен, что должен соглашаться: их наверняка уже увидели соседи (здесь тебе не дом на отшибе города), и если он зайдёт внутрь, кто-то точно подумает не о том; к тому же, необходимость оставаться с Биллом наедине чревата очередным испытанием на выдержку, и теперь, спустя месяц, Роберт не уверен, что не провалит его. Так что, да, он должен уехать. — Конечно. Почему бы и нет? *** Роберт надеялся на большее. Хотя бы на час или около того. Точно не на то, что Билл потянется к нему прямо с порога, и что сам он, вместо того, чтобы отреагировать должным образом (отстраниться и нет-мы-не-должны), потянется следом. Роберт не успевает даже пальто снять. Несколько минут они как-то судорожно, не отрываясь друг от друга, тискаются в коридоре, словно спешно восполняя упущенное время, после чего Билл тянет Роберта за собой в свою комнату. Только там он, наконец, скидывает пальто. У Билла милая комната, в духе современных подростков. Роберт думает об этом, пока заваливает Билла на постель, прямо над которой висит плакат из "Охотников за привидениями" и рисунок с рыжей девочкой, которая напоминает Беверли Марш. Хотелось бы рассмотреть получше, но Билл уже лезет с поцелуями, и, в самом деле, всё это и вполовину не так важно, как его мягкие, немного обветренные губы. Роберт забирается холодными после улицы руками под домашнюю футболку и тянет её вверх, чтобы вдоволь натрогаться. Билл ёрзает и льнёт ближе, ему хочется больше тактильного контакта — совсем снять футболку с себя и рубашку с чужого тела, например. Роберт перехватывает обе его руки одной своей, не давая расстегнуть больше двух пуговиц, и тянет их к лицу, чтобы коснуться губами мозолистых подушечек, поцеловать, прикусить, провести языком вдоль фаланг. Билл следит за ним завороженно, тяжело сглатывая вязкую слюну, скопившуюся во рту. Потом они целуются снова. Билл отстраняется и через секунду тянется снова — и так несколько раз, пока Роберт, тихо посмеиваясь, не останавливает его, осторожно схватив за шею. — Тише, — шепчет он. — Спокойнее, Билл. — Опять скажешь, что пора прекращать? — бурчит Билл. Он пытается казаться недовольным, но получается у него так себе, только не с этой блуждающей улыбочкой. — Нет. Не скажу. Роберт тянет его к себе и касается губами лба. — У тебя точно нет жара? Билл качает головой. — Я уже переболел. Мне просто очень жарко. — Открыть окно? — предлагает Роберт, поглаживая его указательным пальцем по щеке. — Лучше раздень меня, — живо отзывается Билл. Роберт смеётся. — Не сейчас. — Будем ждать моего восемнадцатилетия? Или двадцатилетия? — Билл закатывает глаза. — Нет. Будем ждать, пока ты перестанешь строить из себя храбреца и будешь готов по-настоящему. Это условия моей сделки с совестью. — Да ты основательно обдумал это за месяц. — Я просто пытаюсь делать вид, что из нас двоих мозг есть хотя бы у меня, — Роберт щёлкает Билла по носу, заставляя ойкнуть. — Ты младше меня в два раза. — А вот и нет. — А вот и да. — Ты настоящий гуманитарий, — Билл самодовольно ухмыляется. — Мне шестнадцать, тебе тридцать один. Это последний год, когда я ещё буду младше тебя в два раза. Хочешь, попрошу друга составить полную зависимость? — А я обязательно должен слушать твои глупые идеи? — Н-нет, если мы будем целоваться, а не болтать. Роберта это устраивает. *** — Ты уже знаешь, куда поедешь после учёбы? Роберт гладит разомлевшего Билла по голове, перебирая мокрые от пота пряди. В комнате душновато. Августовская жара всё ещё даёт о себе знать, несмотря на то, что до конца лета осталось меньше недели. К счастью, в одежде сейчас нет необходимости. Роберт прижимается щекой к плечу Билла, продолжая успокаивающе гладить его и позволяя восстановить сбившееся дыхание. — Нам обязательно говорить об этом сейчас? — бормочет Билл. — Да, — Роберт трётся носом о выступающую косточку. — Если ты соврёшь, то я лишу тебя возможности ещё раз насладиться моими замечательными, длинными и умелыми пальцами. — Скажи честно, старик, у тебя просто уже не встаёт, поэтому только пальцы? — смеётся Билл. — Конечно. Поэтому тебе нужно стараться получше, если ты ещё надеешься хоть когда-нибудь добраться до моего члена. Билл разочарованно стонет и разворачивается, ложась на спину и устремляя взгляд в потолок. Он молчит несколько минут, и Роберт ждёт, не отвлекая и позволяя подумать. — В Нью-Йорк. Однозначно. — Ты уже выбрал направление? — Хорошо было бы заняться зарубежной литературой, ну или журналистикой, возможно. Это не так важно. Я всё равно продолжу писать, в любом случае. В Нью-Йорке больше возможностей протолкнуть своё творчество, а ещё я хочу уехать туда, где ничто не будет напоминать мне о Дерри. Я по горло сыт этим городом. Но за год ещё многое может измениться, наверное. Сам знаешь, как иногда это бывает. Роберт понимающе кивает. — Ты сейчас примерно в том возрасте, в котором я сбежал с передвижным цирком. Не помню точно, сколько мне было тогда. Я никогда даже не думал об университете, просто схватился за что-то интересное и решил, что будет неплохо отдать этому тринадцать лет жизни. — Ты всё ещё можешь получить образование сейчас. — Не думаю, что мне действительно этого хочу. Я никогда не был фанатом учёбы. — Хочешь остаться в Дерри и развлекать детей? — Ага, почему бы и нет. Билл вздыхает и молчит. Роберт тоже. Осталось меньше года до того, как Билл уедет — и если раньше этот день казался далёким, то теперь он неизбежно-приближающийся. Роберт даже не пытался думать о том, что будет делать здесь один. Те немногочисленные знакомые и приятели, с которыми он связался за три года жизни в Дерри, вряд ли смогут составить ему достойную компанию. Возможно, стоит всё-таки начать делать что-то серьёзное, но он думает об этом так долго, что это уже что-то вроде несмешного и приевшегося анекдота. — Ты когда-нибудь был в Нью-Йорке? — спрашивает Билл. — Да, довольно часто. У нас было много выступлений там. Слишком уж много людей, на мой вкус, но тебе понравится. Забудешь про Дерри, едва только попадёшь туда, — заверяет Роберт. Он хорошо помнит высотки Нью-Йорка, раскиданные по каждому углу развлекательные учреждения и толпы людей, вечно куда-то бегущих. — Не хочешь снова туда съездить? — предлагает Билл. Роберт пожимает плечами. Почему бы и нет? — Хочешь, чтобы я тебя свозил туда? — Если тебе несложно. — Без проблем. Выбери выходные, и можем смотаться туда-обратно. Только придумай заранее отмазку перед родителями, чтобы не как в тот раз, с поездкой в Бангор. — Ро-о-об, — тянет Билл. — Это было всего один раз! Я стал умнее с тех пор. — Правда? — удивлённо произносит Роберт. — Наверное, я просто не заметил. Билл пихает его в бок. — Выбери день, ребёнок. Мне нужно будет вырезать из своих планов остальных детишек, чтобы свозить тебя развлечься. — Летом. Роберт недоумённо фыркает. — Летом? — он переспрашивает. — Летом. — И надолго? Билл поворачивается лицом к нему и пожимает плечами. — Месяц? Два? Три? Лучше всего год, ну а ещё лучше, если ты не устанешь терпеть меня, года на четыре и больше. До Роберта, наконец, доходит. — Зовёшь меня с собой в Нью-Йорк. — Угу. Вроде того. — Серьёзное заявление. Роберт думает о том, что не против попробовать. Почему вообще эта мысль не пришла в голову раньше? Он половину жизни был в пути, и, пожалуй, мог бы переехать снова. Дерри не так хорош, чтобы цепляться за него. Всё лучшее, что есть в этом городе, сконцентированно здесь, на его постели. — Летом так летом, — соглашается Роберт. — Серьёзно? — Билл подскакивает, удивлённо хлопая глазами. — Ты не шутишь? — Если ты не передумаешь. Мне-то всё равно, где развлекать детей. Билл бросается к нему в объятия, заставляя подавиться воздухом. Роберт откашливается, шипя что-то про тяжёлых и окрепших детях, и крепко обнимает его в ответ. — Я поеду с тобой, — обещает Роберт. В самом деле. Нахер чёртов Дерри.