Последняя исповедь влюбленного солдата

Мысль излить душу клочку бумаги пришла мне внезапно, и – дабы не терять этого порыва – я тотчас принялся писать. Очень необычное чувство, честное слово. Кажется, даже этот разлинованный в клетку блокнот смотрит на меня укоризненно и вперемешку с жалостью. Возможно, так оно и есть – я жалок в своих чувствах. В чувствах, которым и не рад, но жизни своей без них уже не представляю. Это – результат, а вернее, горький плод безумного, упоительного в своей красоте и утягивающего на зыбкое дно порыва любви, который превратился в нескончаемый круг из безысходности и ненависти к себе. Я связан по рукам и ногам обещанием хранить государственную тайну, и поэтому о чистоте и бескрайности великого человеческого чувства, терзающего меня несколько месяцев, узнает только бумага. Мне пророчили блистательную карьеру учителя, но у судьбы имелись совершенно другие планы касательно меня. Будучи еще воспитанником детского дома, я чувствовал себя в неоплатном долгу перед своей страной, что дала мне крышу над головой и пропитание. Так, наверное, рассуждал каждый мальчишка, росший в стенах приюта. Мне повезло. Большими стараниями довелось поступить, а в дальнейшем успешно окончить Королевскую военную академию в Сандхерсте и по результатам распределения получить должность лейтенанта в правительственной организации Хеллсинг, в которой несу службу по сей день. Я был идеальным кандидатом: у меня не было родных и близких, которые, по словам нанимавшего меня человека, лишь помешали бы карьере. Именно с того момента моя мечта обернулась моим же проклятьем. Лишь вступив в ряды организации Хеллсинг… я увидел ее. На первом построении новобранцев, когда объявили, что глава организации – сэр Хеллсинг лично поприветствует нас, я и представить не мог, что это будет молодая девушка. Верил ли я в любовь с первого взгляда – да, думал ли я, что это случится со мной – нет. Но как уже писал выше: у судьбы – другие планы. Она тихо и уверенно шагала вдоль стройных рядов солдат. Строгий деловой костюм надежно прятал женскую фигуру, но не мог скрыть плавности и легкости движений. В зубах была зажата тлеющая сигара, оставляющая за собой спутанные клубки горького табачного дыма. Время от времени она перехватывала сигару тонкими пальцами, стянутыми белыми перчатками. Такими бы пальцами держать фаянсовую чашку с дымящимся чаем и предаваться женской болтовне, но то был лишь удел светских рафинированных дам. С каждым ее шагом я чувствовал, как она покоряет мое сердце, как берет штурмом разум и логику, как немеют пальцы при звуке ее голоса. Где-то в потаенных изгибах моего сердца чуть медленнее начала крутиться шестеренка, отвечающая за здравый рассудок, а по спине скатились капли холодного пота, когда из под тонкой оправы очков на меня посмотрели синие, как дно океана, глаза. – Ты какой-то бледный, – сухо и безапелляционно сказала она. – Все в порядке, солдат? – Так точно, – смог выдавить я. Молодая госпожа чуть пожала плечами и пошла дальше. Мне оставалось лишь нервно сглотнуть и навсегда запомнить наш первый и последний, не побоюсь этого слова, разговор. Я сотни раз в голове прокручивал нашу первую встречу. Бездна лазурных глаз надежно отпечаталась на подкорках сознания и докучливо напоминала о себе во снах, виделась наяву и пленительно звала в минуты, отведенные грезам. Разум твердил, что она горда, равнодушна и далека от меня, сердце стучало о том, что все в этой жизни возможно. В дальнейшей службе мне много раз доводилось пересекаться с ней на территории фамильного особняка Хеллсинг. Видеть, как в спешке она садится в автомобиль. Слышать, как во время телефонного разговора с ее губ срываются громкие проклятья. Встречать неспешно идущую и что-то живо обсуждающую с различными достопочтенными джентльменами, которые наносили ей частые визиты. Ее решительность и несгибаемая воля поражали до самых глубин и вызывали неподдельный восторг. Столь хрупкая с виду, но твердая духом, как сталь, чем вызывала искреннее уважение и почтительное отношение. Особо запоминающимися стали встречи в тире или на полигоне. Она была завораживающе очаровательна, когда, твердо держа в руке пистолет, выбивала каждую мишень. Леди, сама того не подозревая, превратила мою жизнь в жалкое существование, которое держалось лишь на томительном ожидании беглой встречи с ней. Своим присутствием она позволяла мне чувствовать, как внутри тела теплится жизнь. Действительно, оставалось лишь созерцать ее, мечтать о ней, надежно запихнув все богатство чувств в самый отдаленный уголок души. Но в моем безумном порыве отыскать в ее жестах, словах и мимике хоть какой-то намек на взаимность мне удалось выбить временное место в числе ее личной охраны. Я был преисполнен эмоциями. Трудно носить маску равнодушия и удерживаться от дурмана удушливых чувств, обволакивающих воображение прекрасными образами предстоящих встреч. Но мой опьяненный разум отчетливо скрежетнул и закипел возбуждением, близким к панике, в первый же день на новой должности. В этот день госпожа предпочла оранжерею для часа дневного чая. Весенний абрикосовый цвет Лондонского дня щедро одарял светом всю густую зелень и насыщал красками распустившиеся цветы. В лучах солнца быстрым танцем металась пыль. Одурманивающий запах растений щекотал нос и кружил голову. Интегра Хеллсинг среди всей этой роскоши казалась мне еще более совершенной и уверенно недосягаемой. Я мог долго смотреть, как она точеной походкой двигалась среди зарослей пестрых бутонов, сочных листьев и мелких кудрявых растений в черных глиняных горшках. Готов был вечность наблюдать, как при каждом шаге белоснежной волной покачиваются ее необычайно длинные волосы. Она была подобна Персефоне, что вырвалась из царства мертвых, чтобы пробудить природу и даровать весну этому миру. Вот только Аид пришел вместе с ней. Находясь за большими стеклянными дверями, поглощенный лицезрением начальницы, в которую влюбился, как незрелый юнец, я не сразу заметил, что теплый апрельский воздух внезапно стал холоднее, как почти прозрачные тени, таившиеся по углам оранжереи, сгустились и превращались в угрожающие. По коже пробежал мертвенный лед. Словно в это мгновение сама тьма заглянула в огромные окна, от нее по венам растекался ужас вперемешку с болью. Чувства тревоги и самосохранения били во все колокола. Так случалось каждый раз, когда появлялся Алукард. Я не верил тем слухам, что диким роем вились вокруг этого загадочного типа, ровно до тех пор, пока лично не увидел его в деле. Кровожадный убийца и профессионал. После той зачистки стало ясно, почему он – козырной туз начальницы. Этот мужчина выглядел очень странно. Всегда бледен и мрачен, улыбался зловеще и весело, появлялся столь внезапно, как и исчезал, в высшей степени являясь высокомерным и таинственным. Многие его боялись и держались стороной. В этот день Аид пришел, чтобы уничтожить и растоптать грубой подошвой ботинок все то светлое и прекрасное, что трепетало у меня внутри при виде Персефоны. Уверенно подойдя к ней вплотную и бегло что-то произнеся, мужчина вдруг обхватил одной рукой госпожу за талию и поцеловал в губы, и та со сластью ответила ему. В это мгновение смущение и страх сжали мое сердце. Внутри нечто корежило и скручивало нервы. Мне было страшно от того, что я стал свидетелем, как столь хрупкое и возвышенное создание тает в объятиях дьявола и как отдается со всей страстью и жаждой его поцелуям. Мне стоило отвернуться, увести взгляд (уйти, в конце концов!), но ноги налились свинцом, как и все тело. Как ни старался, я не мог отвести глаз. Комок тошноты подкатил к горлу, когда Алукард запустил свободную руку в волосы госпожи Интегры, а другую, что покоилась на ее талии, спустил на бедро. Меня лихорадило. Я видел, как эти двое наслаждаются близостью. Видел, как перекаты их чувств находят выход в, пожалуй, самом красноречивом символе любви и страсти – поцелуе. Видел, как дьявол водит руками по спине Персефоны, прижимая к себе, и как она, вздрагивая, сжимает его плечи. Кровь с шумом пульсировала в висках, когда вампир прикусил мочку уха леди, а та горячо выдохнула от удовольствия. Я видел все, но ясно не мог сообразить, что это – не сон. Затуманенный взгляд начальницы, обращенный на мужчину, в перерывах между их поцелуями был полон любви и надежды – и перекрывал мне кислород. Ревность больно колола, когда вампир своевольно проводил руками по аристократическим скулам той, что никогда не будет мне принадлежать. Снова и снова меня сталкивала, словно с обрыва, картина, как их губы, слитые в простом касании, даря им жар, переходили в страстный поцелуй. Красный плащ и шляпа, которые в спешке скинул с себя Алукард, пока расстегивал пиджак Интегры, стали для меня серьезным толчком хоть к каким-то действиям. На ватных ногах я с трудом развернул закоченелое тело и поспешил удалиться за ближайший поворот в коридор. Вся палитра ощущений от созерцания этой сцены слилась в одно сложное впечатление, опустошила и сбила с запутанной дороги под названием судьба. Вот так – в одно мгновение – мелкими камушками раскрошился мой бренный мир, построенный на безответном, но очень прочном фундаменте робкого чувства. Поначалу я решительно отказывался в это верить, убеждая себя в невероятности и недопустимости отношений между ними. Но леди Хеллсинг почти каждый день доказывала мне обратное. Ни единожды я замечал еле заметный румянец на щеках девушки, когда вампир отчитывался о выполненных операциях, при всех называя ее «моя графиня», целуя руку и растворяясь в тумане. Со щемящей грустью наблюдал, как Интегра, отправив на длительное задание Алукарда – тоскует по нему, не спит долгими ночами, отвлекая себя работой, и как отсыпается сутки после его возвращения. Мучительная боль, перемежающаяся с обрывками воспоминаний, поглощала каждый день службы. Все оставшиеся дни, отведенные временной работе, я провел в болезненном раздражении и тягостном напряжении, лицезрея, как меняется настроение начальницы, стоит вампиру появиться на пороге ее кабинета. О том, что я стал единственным случайным и, по-видимому, нежеланным свидетелем их близости в оранжерее, говорили пристальные и изучающие взгляды Алукарда, когда тот проходил мимо меня. Но и вампир, и я на интуитивном уровне понимали, что этот секрет умрет вместе со мной. Недолгим спасением из омута мыслей, разлагающих мое сознание, стало возвращение на прежнюю должность. Навязчивое состояние, отнимавшее много сил и эмоций, поутихло, даря шанс всю жизнь молча хранить безответную любовь к этой женщине. Чувства, что она пробудила во мне в нашу первую встречу коротким диалогом и ее пристальным взглядом, оказались поистине разрушительными для меня. Любовь – легкое и фантастическое чувство, но лишь когда она взаимна. В противном случае, тебя сожрут твои же мысли и переживания. Вот к чему вела судьба: смиренно сдерживать порывы любви к богине, овладевшей моим сердцем, пока всю ее красоту, нежность и трепетность крепко сжимает в руках другой мужчина. А вернее, существо, которое давно покинул Господь, оставив вечность скитаться по этой земле. И вопрос «почему Интегра выбрала его» стал для меня своего рода риторическим. Все лето мои разум и сердце вели войну внутри меня, пока я был поглощен работой, прилагая титанические усилия выкинуть, вымести, выскрести до песчинки все желания и эмоции, адресованные Интегре Хеллсинг. Но с каждым днем мое состояние становилось еще более отвратительным, потому что на смену убитым, как мне казалось, чувствам, приходили новые. И единственно правильным выходом для меня виделось пробраться сквозь колючие заросли комплексов и робости, отбросить всякие надежды на взаимность и признаться девушке во всем. В конце месяца состоятся плановые учения, на которых, по слухам, будет присутствовать глава Хеллсинг. Это – мой шанс. Эта решимость далась мне нелегко, и я, признаюсь, боюсь растерять ее к тому моменту, когда представится возможность подойти к леди и обнажить душу. Впрочем, я больше не в состоянии выносить эту ломоту во всем теле при виде ее образа даже во сне. На этом стоит прерваться. Мне, правда, стало легче. Я, вероятнее всего, вернусь к этой записи, когда Интегра отвергнет мои чувства. *** По прошествии трех дней с момента написания этого письма, организация Хеллсинг подверглась жестокому нападению братьев Валентайн. Из девяноста шести служащих выжили восемь лишь потому, что в этот день их не было на базе. Блокнот с записями – так же, как и личные вещи каждого погибшего, подлежали уничтожению. Однако прекрасная Персефона все же снизошла до влюбленного в нее солдата, прервав его страдания одним лишь выстрелом, но он об это уже никогда не узнает. - Я не стану просить прощения. Это – моя вина.