гематомы на наших коленях

      Вновь ругаю тебя за свежие порезы. Какой это раз за неделю? Шестой? Глупая, глупая Фриск, зачем ты убиваешь нас?       Крепко обнимаю тебя, прижимаю к себе, тихо нашептывая тебе в плечо о том, что ты дурашка. Ты же, в свою очередь, не понятно от чего плачешь, зарываясь в мою новую чёрную рубашку. — Чара, — всхлипываешь ты, отстраняясь от чуть ли не насквозь промокшей ткани, — ты же знаешь, что я люблю тебя? — и уставляешься на меня своими по-детски наивными глазами.       Тянусь к твоим щекам, вытираю солёные дорожки, поглаживаю по голове, одариваю каждый миллиметр лица нежными, почти невесомыми поцелуями. Слов не надо — ты итак понимаешь, что знаю. Но зачем? Зачем ты приносишь боль и мне, и себе одновременно? — Чара, — вновь окликаешь ты, подставляя лицо для новых поцелуев, — ты ведь не уйдёшь от меня? — Куда же я денусь от тебя, глупая? — произношу перед тем, как сомкнуть губы на смуглой коже, прямо возле чувствительного ушка. — А вдруг ты убежишь, — вроде отшучиваясь сказала ты, хоть я не увидела и каплю насмешки на твоём лице, — к той девушке, что работает в арт-квартале по выходным. Разве она не понравилась тебе тогда? — Фриск, глупая, — не удерживаюсь от усмешки, прячу её в твоих волосах, — я ведь тогда тебе чуть ли не пол магазина в знак прощения скупила, — тихо посмеиваюсь тебе в макушку, припоминая тот день. — Тогда к той девушке, что продала тебе сигареты в среду вечером, — уже и сама не сдерживаясь смеёшься ты, — «уу, Фриск, у неё такие красивые ресницы», — максимально глупым голосом. Шуточно шлёпаю тебя по плечу за это, тут же награждая россыпью поцелуев. Кажется, ты не собираешься останавливаться только на двух девушках, — или та девушка-парикмахер. Что ты сказала шесть лет назад? «она настолько милая, что я хочу обнять её»? Изменщина, — ты смеёшься от толчка в бедро, закрываешь глаза и полностью отдаёшься мне.       Аккуратно глажу тебя по коленям, зарываясь носом в пахнущий ирисками свитер. Совсем недавно кретины-одноклассники снова поставили тебе подножку прямо на уроке физкультуры. В тот день, кажется, я истратила все пластыри, которые были у меня в наличии. Хотелось бы думать, что ранки уже зажили, но гематомы предательски заставляют думать об обратном.       Ты всегда лжёшь об этом, всегда скрываешь, не говоришь никому. К твоему несчастью я испытываю ту же боль, что и ты, и никакие раны ты скрыть от меня не сможешь.       Помнишь ли ты, как я надрала задницы каким-то чудакам классе так в восьмом, а после мы вместе обматывали друг другу появившиеся по моей вине раны на кулаках? Или как я защитила тебя от гопников в, казалось бы, элитном ресторане? Хоть я… нет, мы получили пару затрещин тогда, но победа была за мной. Ты же помнишь это? Помнишь. Ты точно помнишь каждый удар, нанесённый мной тогда. Помнишь боль в кистях после каждой драки. Наверное, за шесть лет, с самого третьего класса ты успела привыкнуть к этому, но мне всё равно жаль. Если есть вселенная, в которой ты не чувствуешь ту же боль, что и я — я непременно рада за себя там.       Помню, как у тебя так-же как и у меня жгло горло и глаза после моей первой выкуренной сигареты. Ты до сих пор не можешь простить меня за эту мою вредную привычку, да и тем более завившуюся так рано — лет в двенадцать. Я понимаю, солнце. Я постараюсь бросить в ближайшем будущем. — Чара, — отозвала ты, когда я успела залезть руками под твой тонкий свитер, поглаживая бока, — ты любишь меня?       Киваю, ни говоря ни слова. Ты веришь мне, доверяешься, и доказательством для тебя являются наши ушибы. Большего не надо. Никаких слов. Никаких людей. Никаких монстров. Только гематомы на наших коленях.