Тени на стене

Площадь шумела, бурлила и, казалось, увеличивалась в размерах. Люди, от мала до велика, спешили к ограждениям, толкались, возмущались. То тут, то там вспыхивали ссоры, устраивались простые кулачные поединки, и изливалась брань. Но все распри мигом утихли, когда взору толпы предстала измученная юная дева, привязанная толстыми, изготовленными настолько прочно, что даже острый клинок не сможет совладать с ними, верёвками. Лицо её окрасилось некрасивыми кровавыми подтеками, на подбородке алел шрам от ударов добросовестных помощников инквизитора. Скулы казались заостренными, что так и грозили проткнуть кожу на лице, а шея настолько тонкой, что толстый кусок веревки оставлял красную полосу на ней. Рыжие волосы казались тусклыми, словно всё солнце, поддерживающее в них жизнь, исчезло бесследно. Тонкие хрупкие пальцы бессильно сжимали ткань белого простого платья, а босые ноги, покрытые грязью, вжимались в деревянный выступ подмостков. Прямо ей в глаза смеялись люди, тыкая пальцем в отрешенное лицо девушки. Позади громадной статуей возвышался тот, кто сегодня вершил судьбу несчастной. В центре беснующейся толпы стоял он, задумчиво глядя на пленницу. Его глаза было затуманены, словно мысли блуждали далеко. И верно, память мужчины была занята вечерней беседой с осужденной на казнь. Приговор прозвучал громко, эхом отдаваясь в пустынных коридорах тюрьму. Но в ответ не прозвучало ни слова. И только когда он повернулся, собираясь выйти из подвального помещения, вслед донёсся шёпот «я никогда не любила ворожить». Крохотный язык пламени пробегается по сухим веткам, накаляя их и создавая треск, кажущийся ему грохотом. Но он верно решил. Пламя должно стереть с лица земли его порок, очистить душу, очерненную мыслями о ведьме. Взгляд в зеленые глаза девушки был мимолётным, но мольбы о пощаде он в них не нашёл. Зелёный огонь, казалось, выжигал его душу, впивался острыми кинжалами в его сердце. А сердце ведьмы билось в его висках, когда языки пламени охватывали её тонкие бледные ноги, стремясь вверх. Безумный крик, казалось, разносился отовсюду, словно расплетаясь на множество голосов. Рыжие волосы девушки вспыхнули миллиардом лучей, но не от пламени. Пламя только охватывало хрупкое тело, его нити пронизывали её тонкие руки, стремясь вверх. Толпа безумно хохотала, исступленно радуясь очередному свершению справедливой власти. А он закрыл глаза, не в силах переживать длящийся, казалось, вечно кошмар. На мгновение ему почудился шёпот, опутывающий сознание и проникающий вглубь, от которого невозможно было отвернуться. «но иначе не могла». Когда он осмелился посмотреть на место сожжения, всё было кончено… Июльская ночь вступила в свои владения, разбавляя жаркий день долгожданной прохладой. Молодой инквизитор спал беспокойным сном, не давая покоя своим думам. Черные их нити, казалось, оплетали его, оседая на кончиках пальцев золой. Во сне они были осязаемы, словно ленты, сотканные из черного шёлка. Но вспыхивали и моментально оставляли след на руках. А он пытался ухватиться за них, но каждая нить причиняла такую боль, словно его подвергли казни. Память услужливо оживила сияющий ярким светом образ той, которую он всеми силами старался забыть. Предаваясь плотским утехам, занимаясь делами церкви, он проживал жизнь, словно в непрекращающемся ночном кошмаре. Вкус и обоняние изменили ему, исчезнув с земли ровно в тот момент, когда навечно закрылись зеленые глаза. Та, кого он подверг наказанию за свои слабости, смотрела на него, и в её взгляде не читалось привычной робости. Огонь пробрался в её глаза, вспыхивая яркой одержимостью мести. Твердая рука девушки стирала его решимость духа, превращая в испуганную и ждущую наказания жертву. Едва заметная тень на стене мелькнула и вновь затерялась среди тьмы. Он не проснулся, а мог бы увидеть ускользающие очертания его личного порока. «Ты предо мной изрядно грешен». Эти слова неуловимой тенью следовали за путником. Их словно нашептывало призрачное дуновение ветра. «мне нисколько тебя не жаль». Эти слова пестрые птицами взмывали перед ним в небо. Луна вновь освещала нахмурившееся лицо мужчины. Зловещие тени блуждали рядом, задевая тёмными рукавами его дорожное одеяние. Он опустился на землю, лишенный сил, измученный ночными сновидениями, дарующими оскверненный огнем любимый лик. Но нечто неуловимое в нем жаждало скорой мести. Днём и ночью сотканный из огня образ следовал за ним, лишая покоя. Её руки невесомо обвивали его тело, а клинок ножа окрашивался чёрной кровью. Платье ведьмы горело живым пламенем, и пламя это устремлялось к нему. Он кричал, открывая глаза, и морок пропадал. Не единожды он взывал к высшим силам, умоляя подарить долгожданный блаженный покой, но образ его наваждения следовал по пятам. И тёмной ночью третьего дня на бескрайнем поле у заброшенной церкви должно было окончиться всё. Стая ворон, заполняя пространство черными крыльями, кружила вокруг него. Ветер задевал потемневшую траву, заставляя её беспокойно колыхаться, подчиняясь. Лунный свет освещал простор, разбиваясь на сотни тончайших лучиков. Еле осязаемое прикосновение вновь почудилось ему. Ласковое лицо возлюбленной словно в туманной дымке рисовалось перед ним, звало его за собой, молило. Огонь снова опутывал живыми нитями её тонкие губы, вздернутый нос и острые скулы. Но теперь он дарил освобождение от пут. Теперь порок властвовал в её взгляде, заставляя зелень глаз светиться мрачной решимостью. — Ты околдовала меня,— прошептал он, с трудом произнося слова. Губы словно не подчинялись приказам. — Глупо забывать о законах природы, — словно ветер прошелестел в ответ. — Но почему ты здесь? — вскричал он, на мгновение вернув себе силы. — Ты не можешь противиться тому, чему суждено сбыться, — теперь любимый голос звучал издалека, словно ветер решил унести его в небытие. Закрывая глаза, он продолжал видеть этот морок. От него некуда было скрыться, и он отныне был в его власти. Нетвердая рука мужчины нашла эфес кинжала. — Я и не стану… — бессильный шёпот на миг растревожил покой чёрных птиц и затих, растворяясь в закатных лучах.