Набат войны

С самого Египта уже не десяток лет для Джотаро жизнь слышится одним сплошным набатом войны. Уже и на слух не давит, на нервную систему, и без того расшатанную, — тоже, и сердце само колотится в глубоком звоне, тревожном ритме. И всё вокруг: станды и их владельцы, бои, знакомства — в унисон с ним. Кругом сражения и бойня, бесконечная череда рисков для жизни. Всё так бесконечно сложно, опасно и о-д-н-о-о-б-р-а-з-н-о, но так привычно и близко, что Джотаро в мирное для Земли время пропитался не спадающим разящим запахом войны. Шлейф эффектнее и крепче, чем у любого ныне существующего одеколона. Ему, Джотаро, даже нравится. Не жизнь, а одно название, сплошные формулы да алгоритмы. Не то вонь, не то уже просто запах — пепла, пота и пороха, пыли и крови — вязкой, почти полностью обесценившейся, своей и чужой. Сплошная погоня— за чем, так и не ясно —, грохот, стрельба, а-д-р-е-н-а-л-и-н закладывает уши, тело срывается на рефлексы и инстинкты. Что не говори, а всё по-звериному как-то. Метры бинта, литры спирта — на раны внешние и внутренние. Жизнь как по маслу, хоть и сдирает слой за слоем кожу и мускулы. Он всё вписывает в своё мировоззрение и свой образ жизни, изворачивает и подгонят под себя. Есть мирные жители, есть враги, есть союзники, есть Джолин, и она — почти что единственное, что радует в жизни, что защищать нужно хоть ценой всего мира; и ты, Коичи, надёжный малый — сойдёшь за напарника; а ты, Джоске, твою ж мать, не лезь, побереги себя, хиппи эдакий. Тебе ведь жить ещё. Ему не нравится, когда его выбивают из колеи —, звучит, конечно, смешно, но всё же — миром. И чёртов Джоске, что даже не прямо говорит, а всё же своим «давайте-я-помогу» голосом, «доверьтесь-мне» тоном. А Джотаро помощь не нужна, не нужна, не нужна. А если и нужна, то её он всё равно не примет; и что за проклятье — ведь проблем с принятием помощи от других у него лет до семнадцати не было, но он незаметно для себя перенял эту странную манеру, и, что самое обидное, избавляться от неё ему вовсе не хочется. Поэтому он отказывается, когда Джоске предлагает помощь. Согласится только разве что, если придётся залатать сквозную в теле и только; Джоске понимает это и, вроде как, обижается. Говорит, что чувствует себя ненужным. — Курите, — Джоске появляется из ниоткуда, и почему-то ожидаемое в его тоне обвинение звучит предательски сильно похожим на тоску. Джотаро не отвечает и молча затягивается плотным дымом. Джоске смотрит на него изнуряюще, с ожиданием, продолжает: — Говорили, что бросили, — снова укоризненно отмечает-подчёркивает. Он опирается спиной о стену грязную, тёмную, холодную. Осыпающийся цемент меж кирпичей, геометрическая путаница труб. Уже скрыто от посторонних взглядов, но ещё не антиутопично-темно, да и дыму здесь просторней. Джотаро здесь комфортно; Джоске едва заметно, но всё же мято оглядывается, осматривается. А формой о стену всё равно не боится— конечно, грязь ему не страшна наравне с ранами. — Джотаро-сан! — окликает он громче. — Неужто лгали?! Хочет указать на вину, а вместо этого звенит неумело скрытой личной обидой. Джотаро смотрит на него в упор. Обидой? Глупость. — Обещали ведь. Конечно, обещал. Когда Джоске всё же унюхал сквозь плотный едкий запах одеколона и жвачки оттенок горечи дыма, у Джотаро не было ни единого шанса отвертеться от долгого и нудного разговора о вреде курения. Потому что, как бы то ни было, а лёгкие у человека одни. И жизнь одна. И я у вас, Джотаро-сан, один, и Crazy Diamond тоже один, так что, если просадите лёгкие где-то вне Морио, спасти вас будет некому. Обидно будет, знаете ли. — Не указывай мне, что делать, — раздраженно фыркает Джотаро, привычным движением надвигает на глаза кепку. Джоске хмурится, складывает руки на груди. — Уходите и от обещания, и от ответственности. — Останется на моей совести. А ты не лезь. — А если бы я курить начал, вы бы тоже не лезли и позволили бы мне пустить своё здоровье под откос? — провоцирует Джоске, смотрит самоуверенно прямо в глаза. С Джоске сложно— аксиома. Говорить по-человечески, по-живому, как говорят все люди, без налёта ощущения края металлического листа опасности — вот-вот не то просто порежешься, не то распорешь себе руку. Говорить, беспокоясь не о жизни, а о чувствах и мнении. Это только звучит просто, на деле же — адски трудно. — Ты бы не начал, — с холодной усмешкой отвечает Джотаро. Следующий вдох-выдох Джоске раздается потерей контроля. Он ловко выуживает из кармана пальто Куджо пачку сигарет, из руки зажигалку, Джотаро с поверхностным недоумением смотрит на него, готовый если вдруг что мгновенно среагировать. Тот делает два шага назад — щелчок зажигалки —, неуверенным движением закуривает, поднимает выжидающий взгляд. Джотаро замирает, опешив. Открывает рот было спросить, но Джоске отвечает на не заданный вопрос быстрее: — Окуясу постоянно дымит, как паровоз — работает, видать, на куреве — вот я к дыму и привыкший. Звучит неубедительно, и Куджо почти полностью уверен, что мальчишка нагло врёт, но решает сейчас не спорить. Вместо этого ненавязчиво пытается забрать у Джоске сигарету, чтоб тот сам догадался закончить этот едва начавшийся цирк, — тот отклоняется, смотрит всё так же тяжело. Ещё раз демонстративно затягивается. В его движениях нет охоты, зато есть непреодолимое упрямство и гнев, скрываемый за разгорячённым взглядом. — Не устраивай сцен, — предупреждающе шипит Куджо. — А то что? — язвительно спрашивает Джоске, с его языка капает концентрированный яд обиды. На него это не похоже, но, зная его характер, вспыльчивый и непостоянный, ожидать можно чего угодно. Но с характером Джотаро ему соревноваться не стоит — взрывоопасно. Куджо выдирает из его руки сигарету — Джоске успевает крепко ухватить её пальцами. Курево ломается пополам беззвучно, Джоске оказывается прижатым лицом к шершавой кирпичной стене, неровный бетон болезненно вжимается ему в щёку. Ему не впервой быть так грубо вжатым в поверхность — Джотаро не хочет вестись на их ментальную связь, не хочет любить его на уровне платоники, хочет его иметь во всех собственнических и плотских значениях этого слова. Джотаро скабится, скалится, губа с рубцом шрама дёргается, приподнимается в рывке над клыком, обнажает зубы и край десны, мерещащейся кроваво-багровым. Псина бойцовская, но одичавшая. Тело крепкое, всё узлами жгутов поверх стального корпуса, пуленепробиваемая тугая шкура, рвущие в клочья зубы. Был приручен лишь раз в жизни; ты, Джоске, не дорос ещё до повтора такого подвига. Джоске его не боится, изнурённо пытается пошевелить схваченными за спиной руками, будто игра ему эта, повторяющаяся далеко не впервые, уже осточертела, по возможности оборачивается назад, утыкается в стену виском, смотрит в глаза, едко прищурившись. — Мм, и что же вас не устраивает, Джотаро-са-ан? Вам на своё-то здоровье по барабану, меня тогда за что? — тянет, сильнее вжатый в бетон. Рассматривает Джотаро всё так же пристально, гнётся в спине, не сдаётся, хотя сам видит, что находится не в выиграшном положении и даже если призовёт стенд, Джотаро за такие действия его жалеть вообще перестанет. Куджо одним грубым рывком разворачивает его к себе лицом, Джоске морщится, когда бьётся затылком о поверхность, хмурится, когда его сжимают за горло, поднимают вверх, хватается руками, пусть и сильными, но жалобно за держащую его твёрдую большую кисть, походящую больше на лапу. — Тебе никто не позволял, — говорит Джотаро по-обыкновению ровным басистым голосом; Джоске не отпускает зрительного контакта, смотрит теперь, как на заклятого врага, что-то хрипит, обнажая зубы. Джотаро стоит ровно, непоколебимо, как массивная каменная статуя, Джоске у него в руке изгибается пойманным животным и пытается вырваться — мальчишка не слабый, но со старшим ему не сравниться. Куджо даёт ему возможность дышать, тот обессилено опирается о стену, опустив голову, касается трясущейся рукой шеи, остервенело шумно хватает воздух большими глотками через рот. — Повезло Джолин, что она без отца растёт… без такого… — хрипит он, горько усмехнувшись. — Наивно полагать, что я её так же воспитывал бы. — Это не воспитание, это… чистой воды насилие, — подмечает Джоске, нагло подняв взгляд на Джотаро. Вечно на рожон лезет, оттого и беды все. Хотя, можно подумать, был хоть один ДжоДжо, который этим не занимался. Гнев Джотаро отступил, сменился привычной стойкой безэмоциональностью. — Это воспитание. И курить ты больше не будешь, — холодно отрезал Куджо и, опередив очевидную следующую реплику Джоске, добавил. — А мне можно. Я взрослый. Он разворачивается и собирается уйти. Уйти, проигнорировать следующую реплику Джоске, оставить её последней, разговор — незавершённым, Джоске — в замешательстве. Не впервой, конечно, не впервой. Практически каждый разговор он превращает в бойню — если не физическую, то моральную, потому что Джоске знает, на что подписался, проникнув в жизнь Джотаро ближе, он знал о риске быть временно растворённым в кипящей металлической крови, быть расщепленным, подмятым под себя с запретом на сопротивление, чего уж говорить о попытке перевоспитать Куджо. Не на того нарвался. Джоске тянется к нему всё ближе и ближе, и ближе. Не то как слепой, не то как глупец, не то как законченный мазохист. Джотаро хочет его напугать, хочет выдрать из него это стремление к борьбе со стендами, хочет не дать ему стать таким, как он. Возводит в степень итальянское g-r-o-s-s-o-l-a-n-i-t-à[1], английское v-i-o-l-e-n-c-e[2], японское 残酷[3]— бойся же, Джоске. Но мальчишка смотрит всё с той же влюблённостью и восхищением, будто его порождает всё это: по всему его телу чёрный и синий; железная хватка, когда он захлёбывается собственным стоном — эта грань крышесносящего удовольствия и скованной боли в теле, сталью вжатого в мокрую насквозь простынь, подмятого под чужое горячее массивное; асфиксия[4] ему уже скарфингом[5]; удушье и хрип от пережатой шеи, от застрявших шершавых слов, всего недосказанного, невысканного, ободранного на середине, оборванного, обёрнутого в войну и драку — клыками молодыми против бывалых. Джоске не мазохист и ему не нравится, что с ним делает Джотаро, но он любит самого Джотаро, и он терпит, поддаётся, делает вид, что это просто игра, и он вовсе не на грани, ему не тяжело, ему это всё обыденной забавой, и мокрый блеск затухающих глаз просто мерещится. А если и не мерещится, то это не от эмоций, а так, от удушья. Уже даже не дрессировка, Джоске прав: это чистое насилие. У Джотаро в складках белого пальто тени чернющие, глядящие призраками, предостерегающие. Будто в разногласие с самим Куджо, но на деле — лишь вторящие ему. Его 暴力[6] не хочет ранить Джоске, оно раз за разом вторит всё громче и громче в голове Джотаро: «конец», — шипяще, тихо; «конец», — рычаще, злобно; «конец», — насмешливо, звонко. И он надеется, так надеется, что говорит оно не про Джоске, только не про него. Мальчишке рано ещё, он не из тех, кому суждено отдать жизнь в подростковые годы, у него впереди дорога длинная и широкая, через весь мир — не через Египет, не через сражения со стендами, но он вызывается защищать город, лезет в эту пропасть вязкого человеческого, не понимает, чем рискует, что ему грозит, что это с ним сделает: благоприятных исходов не существует, есть только шрамы и ПТСР, есть потеря нежности, крови и конечностей, есть холодный стол морга, когда тебе всё равно, что он льдом липнет к твоей бледной спине. Джоске не понимает словами, в нём кровь молодая, бурлящая, не знающая страха и потери надежды, отчаяния, злобы и стиснутых зуб до скрежета и боли в дёснах и челюстях — ни когда тебе наживую сшивают рану подручными, ни когда ты готов на тысячу таких ран, но только не этот выворачивающий остатки сердца нож. Когда нечем болеть, на плач не хватает слёз в сухих мёртвых глазах, нет стремления продолжать, а только клокочущая багровая горечь нефтью по всем лёгким и рёбрам, сводящая в желудке, режущая в голове. Он не хочет, чтоб Джоске пережил это и не хочет сам чувствовать это снова, показывает Джоске наглядно все последствия, даёт самую малость прочувствовать, что делает с людьми бесконечная погоня, преследование, не имеющее единой цели и выхода, потерю человечности, привычку к жестокости. В своё время его втянули во всё это, не спрашивая; теперь он хочет предостеречь от этого Джоске. Джоске смотрит в глаза Джотаро беспокойно, что-то выискивающе. Куджо шевелит пустой рукой, в которой держал сигарету. Недовольно-недоумённый взгляд поднимает на напротив стоящего. Тот пожимает плечами: — Что-то случилось? Вы выглядите... нехорошо, — говорит осторожно, Джотаро понимает, что, видимо, молчал слишком долго. Достаточно, чтоб тот успел прийти в себя и обойти его, забрать сигарету. Ничего не говорит в ответ, смотрит холодно и осуждающе — мальчишка сам придумает, за что. Наперекор грозному взгляду, Джоске шагает вперёд, будто пробивает своим крепким телом между ними стену, становится непозволительно другим людям близко, касается слабо пальцами щеки Джотаро в манере, будто бы понимает свою вину. — Сказали бы, раз вам это ваше курение так важно, — беззлобно фыркает он, касается губами скулы Куджо— поцелуй отдаёт ударом тока. Конечно, дело не в курении, а в самом принципе: Джоске воспитывать Джотаро права не имеет. И он понимает это — Куджо использует их ментальную нить понимания в своих целях по полной. С забавой фыркает, когда Джоске прижимается своим виском к его щеке, кладёт одну руку ему на плечо, другой робко обвивает шею в подобном извиняющемуся жесте. — Забавный ты, Джоске, — едва заметно усмехнувшись, замечает Куджо. Джоске молчит. Чувствуется самой кожей, как ему осточертело пытаться помочь и быть за это же раненым, битым, как ему тяжело продолжать стараться и как больно прекращать попытки, осознавая, насколько это всё бесполезно и бессмысленно. Джотаро опускает ему руку на талию, вдыхает. Разворачивает лицо Джоске к себе за подбородок, протяжно смотрит в обиженные глаза, вдирается в его губы грубым поцелуем сухих губ — тяжело, давяще, требующе подчинения. Джоске должен понимать, кто из них главный, что привыкший к сражениям Джотаро любую ошибку слабого превращает в физическое воплощение панической атаки, каждый малейший проступок всегда рискует обернуться болью. Так выглядит такая жизнь, Джоске, привыкай мало-по-малу, раз так хочется. Джотаро, конечно, не даст ему привыкнуть или смириться. Джоске не видит его мотивов, видит лишь концентрированный холод и бессердечность, неумение любить и принимать любовь, приступы боли и воспоминаний. Ему страшно. Джотаро отстраняется, чтобы хватить воздуха. Целует мокрый край века Джоске, его висок. У мальчишки дрожащая аура чувства опустошения и в то же время нежелания отступать, стремления добиться своего: защитить родных людей и Морио, переубедить Джотаро, что он достаточно сильный, чтобы всё вынести. Куджо усмехается: у Джоске есть ещё малость времени, пусть попробует. А курить он бросит. Безусловно, бросит.