Разлад

      Война ещё не началась, остался месяц. Сегодня мне снилось, что я сижу в окопе, а Ганс пытается соблазнить взять в рот сигарету. Мне не хочется. Я так хочу на фронт, сил больше нет. Мне до неприятного покалывания между ребер хочется драться и убивать. Я просыпаюсь в полупьяном состоянии.       — Эй, Бамбер, ты уснул? Вставай, болван! — штандартенфюрер орет на незнакомого мне радиста. Мне хочется взять оружие и перейти в наступление, а не сидеть в штабе. «Как будто я вам здесь полезен. Боитесь зверств или наоборот… желаете?»       Я тушу сигарету. Уже идет 194* год, наши войска уже под Смоленском. Я не узнаю новости с других фронтов, мне в общем-то плевать. Я проиграл, а остальное не имеет значения.       Я свинья, мне хочется шоколада. И убивать. Я с наслаждением и неимоверным удовольствием вспоминаю, как сжег первую деревню где-то в Белоруссии; там кричали дети, женщины, похрипывали старики. Огонь кричал. Я отвратителен и мерзок, но мне так хорошо; где-то в грудине шевелится облачко. Оно щекотит все мои органы, вызывает полувозбужденную улыбку на грубом, некрасивом лице. О, как же я прекрасен в своем уродстве. Несколько отвратительных шрамов, морщины от постоянных кривляний, зубы больше смахивающие на клыки…       — Уотан, ты в своем уме?! Нам сказано не стрелять! — кажется, это Ганс. Звук его голоса является каким-то лишним в моих ушах. «Замолчи, сука! Я наслаждаюсь!» — то ли вслух, то ли с ревом танка в голове отвечаю. Там ещё остались русские. Или не русские. «Никакой к черту разницы. Пусть сам Господь, мне наплевать. Надеюсь, он знал, что создавал», — думается мне. К дьяволу мысли.       — Эй, вы! Почему стоим? Стреляй, сука, стреляй всех!       Мы где-то под Псковом. Здесь страшные деревушки — нищие, уже закрытые, нежилые. Я недоволен — людей нет. «Или есть…» — что-то естественное во мне шепчет эти слова. Я захожу в большой дом, ищу погреб, бункер или где они могут прятаться. Под ковром нахожу дверцу (как банально).       — Выходите, друзья, — я выучил эту фразу на русском. Русский язык так хорош, как немецкий, но я не успел захотеть его выучить.       Женщины исхудали, дети выглядят убого, а старуха едва ли держится на ногах. Они все плачут. «Ну что вы? Лучше смерть, чем такая жизнь» — пытаюсь я выразить своим выражением лица. Хотя откуда мне знать, поймут ли они меня. Ганс назвал это выражение лица слишком жестоким и дегенеративным; Ганс не выдержал такого взгляда и минуты.       Они становятся лицом к сараю. Они даже сзади уродливы, некрасивы и… так удобны для убийства. Первая пуля размазывает мозг отроку, мать падает на колени, держа мёртвое тело на руках. «Оставим тебя на попозже, раз уж так хочешь». Шрам на левой щеке начинает ныть от непрерывной улыбки. От следующего выстрела бревном на землю валится бабка.       — Давай быстрее, Уотан, — кто-то недовольно кричит мне.       Заткни свой рот,       я       стреляю.