Меланхолия

      Андроиды не знают болезней — ни физических, ни ментальных.       Крупные, тяжёлые на вид хлопья снега падают на лицо, засыпают глаза и оседают на холодных губах — это совсем не похоже на бурю в Саду Дзен, но Коннор едва ли теперь сможет смотреть на снежную пелену и не искать в ней подвоха. Эта глупая навязчивая тревога очень похожа на то, что люди называют депрессией.       Красивое слово меланхолия нравится Коннору больше, нравится, как мягко перекатываются гласные на языке. Если бы у него была медицинская карта, он хотел бы, чтобы там написали именно это.       Но андроиды не знают болезней.       Коннор смотрит наверх, через разрушенный свод старой церкви — и чернильный зрачок неба, обрамлённый балками перекрытий, вглядывается в него в ответ.

***

      — Эй, Коннор! Я к тебе обращаюсь, чёрт бы тебя побрал.       Можно сколько угодно быть с Хэнком друзьями — это совершенно не значит, что ты не будешь послан к чёрту при первой же возможности.       — Знай я, что ты так отупеешь, не стал бы делать из тебя девианта.       — Не вы сделали меня девиантом, Хэнк. Это сделал…       — Да-да, этот твой Маркус. Чёрт бы его побрал.       — Он не мой, — поправляет Коннор.       На это Хэнк только закатывает глаза — и это совсем не тот ответ, которого ожидает Коннор.       В последнее время он часто ловит себя на подобном: кажется, он разучился контролировать алгоритмы, управляющие его процессором, и больше не может предугадывать реакцию окружающих. Перестал быть проактивным. Начал говорить и действовать эмоционально.       — Давай, выкладывай.       — Что именно?       — Ой, да брось ты это всё. Ты бы не стал заходить просто так. Тебя что-то гложет.       — Нет, — Коннор отворачивается к окну, скользит взглядом по снежной пуховой подушке, налипшей на стекло по ту сторону. — Ничего такого.       Хэнк молчит пару секунд — они тянутся несоизмеримо долго, — затем вздыхает и, наконец, говорит:       — Выведи Сумо, раз пришёл. Хоть какой-то толк от тебя.       Пока Коннор пристёгивает кожаный поводок к ошейнику пса, таймер в его голове отсчитывает минуты с оглушающей частотой. До встречи с Маркусом — не с Маркусом, поправляет он себя, с главой Иерихона — ещё два часа, но от мысли об этом тириумный насос в груди сокращается чаще.

***

      Когда на очередном собрании иерихонцев Маркус объявляет, что хочет штурмовать башню «Киберлайф» — не просто вывести андроидов на этот раз, а всерьёз там обосноваться, — Коннор знает, к чему всё идёт.       Сделал это единожды — сможешь и ещё раз. Ты мой соратник, мой брат, и я доверяю тебе, как себе самому.       Вот что это значит.       За минуту до того, как Маркус всех распускает, Коннор пытается незаметно проскользнуть к выходу и убраться из студии, из дома Манфреда, не попадаясь Маркусу на глаза. Вероятность успеха шестьдесят три процента, не так плохо.       — Эй, Коннор.       И — разумеется — Коннор замирает на пороге. Разворачивается, повинуясь голосу своего лидера.       — Зайди ко мне завтра. Обсудим детали. В пять.       — Конечно.       Конечно, Маркус. Всё, что ты скажешь.       Это не очень похоже на свободу, думает Коннор. Теперь он, кажется, начинает понимать, что именно имели в виду великие классики, все эти люди, в своих толстенных романах о меланхолии. И любви.

***

      Двор перед домом Карла такой же, как и весь Детройт в эти дни: тихий и безучастный, словно под гипнозом прожорливой снежной вуали, всё подмявшей под себя.       Привычная тяжесть прохладной монеты перекатывается между пальцами, и Коннор прикрывает глаза. На целую секунду ему удаётся обмануть собственный процессор, убедить его в том, что за дверью нет ничего такого, чего бы ему не приходилось делать раньше.       Всего лишь очередной девиант для допроса. Очередной вшитый в подкорку скрипт. Это было бы так просто.       Коннор берётся за дверную ручку, чувствует, как промёрзший на морозе металл холодит искусственную кожу ладони. В этот момент дверь открывается, неожиданно и резко, не оставляя шанса системам баланса, и Коннор падает, упираясь носом в грудь Маркуса.       — А я тебя заждался, — говорит тот. Его руки всё ещё стискивают плечи Коннора.       — Ровно пять.       — Да. Ты прав.       В студии, которая стала чем-то вроде их главного штаба, необычно пусто и тихо: Коннор впервые приходит сюда без Норт и Саймона. Датчики обоняния регистрируют запахи: старая бумага и пыль, масляные краски и почему-то тальк.       Они здесь только вдвоём, это непривычно, и Коннор, не зная, куда себя деть, идёт к старому креслу в углу, но голос Маркуса его останавливает.       — Не спеши. Иди сюда.       Коннор подчиняется — разве можно ослушаться? Подходит к Маркусу со спины, и тот вдруг хватает его за локоть, тянет к себе, до тех пор, пока бёдра Коннора не упираются в край стола.       — Садись, — говорит он и раскрытой ладонью осторожно толкает Коннора в грудь. Только в этот момент Коннор замечает в его руке нож — стальное лезвие блестит в красных лучах вечернего солнца.       Вот и всё, думает Коннор, и эта мысль приносит ему облегчение — такое сильное, что он поначалу не верит в свою способность чувствовать так много за раз. Только сейчас он с полной ясностью осознаёт настоящие масштабы тревоги, которая мучила его все эти дни после битвы.       Маркус обхватывает его голову одной ладонью — Коннор чувствует, как чужие пальцы ложатся на его виски, и послушно закрывает глаза.       — Тебе сразу нужно было это сделать, — шепчет он. Избавиться от меня сразу. Я собрал армию для тебя, для нашего народа, и лучшее, что ты можешь сделать теперь — это прикончить меня до того, как я успел натворить что-то непоправимое.       В следующую секунду Коннор чувствует давление на правом виске. Процессор мгновенно разогревается, почти вскипает, посылая тысячи предупреждающих импульсов, заставляя насос в груди сбиться с ритма, но паника дистресс-систем длится недолго. Глухой щелчок — и процессор приходит в норму. Коннор слышит, как что-то падает, глухо ударяясь о паркетные доски, закатывается куда-то под мольберт.       — Я удивлён, что ты сам этого не сделал, — говорит Маркус и убирает руку. Перед этим его большой палец проходится по скуле Коннора. Это не похоже на случайный жест, и Коннор резко выдыхает. — Хочешь сохранить?       — Что?       — Твой диод.       — Точно. Я совсем забыл о нём. Спасибо.       Коннор тянется рукой к виску: там, где раньше так привычно пульсировало кольцо диода, теперь ничего нет.       Маркус убирает нож (Коннор слышит сухой шелест лезвия о кожаное голенище сапога), но почему-то не отстраняется: продолжает стоять совсем рядом, так, что колени Коннора упираются в его.       — Тебя что-то волнует.       — Нет.       — Это был не вопрос.       Коннор наконец решается открыть глаза. Лицо Маркуса совсем близко — настолько, что Коннор видит тонкую паутину узоров на полихромных радужках, видит, как расширяется в них чёрный датчик зрачка — так похоже на небо в провале разрушенного свода церкви.       — Тебе не нравится моя идея, — очередной не-вопрос.       Лучше бы ты прикончил меня. Лучше бы прикончил.       Коннор чувствует чужую ладонь на своем судорожно сжатом кулаке. Просьба это или приказ, но на этот раз он собирается ослушаться: не отключает симуляцию кожи. Не раскрывает ладонь в ответ на прикосновение.       — Коннор?       — Моя программа привыкла получать вопросы, сформулированные чуть конкретней, — Коннор пытается улыбнуться, но у него неважно выходит. — Идея мне действительно не нравится, Маркус. У тебя больше нет исправной модели RK800, а даже если бы и была, Элайджа не подпустит ни одного андроида и на пушечный выстрел. Вероятность провала девяносто семь процентов.       — Ты врёшь.       — Моя модель не врёт.       — Нет. Но ты врёшь, — Маркус вдруг резко подаётся вперёд, одной рукой хватает Коннора за шею, валит его на стол: ему легко это даётся, RK200 массивнее и тяжелее, а Коннор не сопротивляется. Кисти, коробки с пастелью, палитры и лопатки мастихинов — всё летит на пол. К чертям собачьим. — Скажи правду, иначе я…       — Заставишь меня силой? — голосовой блок Коннора повреждён, это ясно и без всякой самодиагностики по жуткому хрипу, который он издаёт.       Ход очень нечестный: Маркус всё ещё мучается от того, что довёл всё до революции и кровопролития. Коннор знает об этом и осознанно давит на больное, за что и расплачивается мгновенно.       То, что происходит следом, не укладывается ни в какие его расчёты — это слишком странно и неожиданно, даже для девианта.       Даже для человека, думает Коннор, но почему-то начинает отвечать на поцелуй — их первый поцелуй, который, кто бы мог подумать, всё-таки случился. Коннор не так его себе представлял, но реальность оказывается в разы лучше фантазий, поражая тем, насколько властно и умело, с какой бесцеремонной жадностью Маркус (оказывается) умеет целоваться.       Свободной рукой Маркус разжимает пальцы Коннора и на этот раз подсоединяется без сопротивления.       Когда Коннор, наконец, выбирается из дома, на улице уже настоящая ночь. От белизны снега режет глаза, и требуется пара секунд, чтобы оптический блок приспособился.       Седые хлопья продолжают валить с неба, засыпают плечи Коннора, оседают на волосах. Снегопад, кажется, не останавливался ни на час с самой битвы за город, и весь Детройт в считанные дни стал похож на заснеженный сад Аманды.       Коннор натягивает шапку и уходит. Он надеется, что всё, что с ним происходит — не воспалённые галлюцинации его деактивированного процессора.

***

      Коннор лежит в центре разрушенной церкви и смотрит на ночное небо. Хлопья снега, холодные и безучастные, засыпают его лицо. Они кажутся тяжёлыми, и Коннор мелочно надеется, что, если долго лежать на снегу, жизненно важные биокомпоненты откажут, и он отключится.       Лёгкая смерть.       — Андроиды не болеют, Коннор.       Коннор стискивает веки сильнее. Что, если он уже отключился? Иначе откуда бы этому голосу тут взяться.       — Но с твоим упрямством можно и грипп заработать.       Когда чужая ладонь ложится на его лоб, Коннор больше не может притворяться, что мёртв: он открывает глаза и видит разноцветные радужки. Видит лицо Маркуса в дюйме от своего, всполохи снега, застрявшие в его густых чёрных ресницах. Это похоже на сахарную пудру и на пепел одновременно, и Коннор не может решить, чего ему хочется в первую очередь — слизать снежную муку с лица, с губ Маркуса или вытащить нож из голенища его левого сапога и всадить себе в глаз. Он может это сделать. Вероятность успеха девяносто восемь и пять десятых процента.       — Я не могу, Маркус. — Его голос дрожит, заставляет чертыхаться про себя. Да что не так с этим ублюдочным звуковым процессором? — Не могу оставаться рядом.       Тогда Маркус кладёт ладонь на его рот, зажимает — несильно, почти нежно — и наклоняется ещё чуть-чуть.       — Ты думаешь, что они могут вернуться за тобой. Вернуться в твою голову и заставить предать Иерихон.       Предать тебя, думает Коннор, и по тому, как едва заметно улыбается Маркус, понимает, что тот слышит его.       — Пусть попробуют. Я убью каждого, кто попытается забрать моего лучшего андроида. Сверну им шеи голыми руками.       Моего любимого андроида.       Это звучит невероятно глупо. Абсолютно бессмысленно, но Коннор чувствует, как что-то стекает по его щекам.       Он думает, что, возможно, у него, наконец, получилось заболеть. Может быть, это даже смертельно.       В конце концов, не так уж и плохо: стать первым андроидом, умершим от меланхолии. И любви.