В следующем году, в Иерусалиме

Жара. Невозможная, давящая тяжёлая жара. Здесь всегда так. Всегда так в этот день. Всегда сияет ясной голубизной нереально глубокое небо. Всегда молятся люди у Стены Плача. И эти одежды – чёрные, несмотря на жару… В следующем году, в Иерусалиме… Вот он, этот недостижимый сверкающий Иерусалим. Вечно кипящий, отчаянно далёкий и в то же время близкий. И ненужный. Теперь ненужный, потому что сейчас у Бориса совсем другая жизнь. Теперь он солидный бизнесмен, теперь у него приносящая отличную прибыль фирма, дом в пригороде, жена красавица, две прелестные белокурые дочки-погодки. Уже взрослые, разумные школьницы-старшеклассницы, настоящие американочки – такие же красивые и ухоженные, как жена, уже выбравшие престижный колледж, уже лихо водящие собственные машины, выделывающие ногами непонятные па в группе поддержки школьной футбольной команды. Всё хорошо. Жизнь налажена. И никакой кризис уже не пошатнёт твёрдо стоящий на ногах бизнес. А потом, когда дочери найдут себе таких же красивых, достойных и правильных американских мужей, можно будет передать семейное дело им и удалиться на покой. Купить дом у озера, проводить вечера с женой, сидеть днём с удочками, бродить по причёсанному американскому лесу, читать… Всё, чего он вечно не успевает делать сейчас. Всё будет хорошо. Почему же так тошно? В следующем году, в Иерусалиме… Зачем он каждый год прилетает сюда, освобождая этот день от всевозможных дел? Зачем стоит и ждёт этот договорённый час? А потом заходит в ближайшую кафешку и пьёт. А потом ещё в самолёте догоняется. И только в этот день. Всё ещё. Всегда. В следующем году, в Иерусалиме… Далёкое детство в коммуналке на Петроградской стороне. Тяжёлые взгляды в спину соседей-пролетариев: «Жиды…» Да, бывало и такое, несмотря на всю дружбу народов, царившую в СССР. Но это было привычное, бытовое. К этому можно было притерпеться. Тем более что во дворе Борьку (Боруха, как называла его бабушка, Борюсика – нежно пела мама. Ох, как он ненавидел тогда и то, и другое. Ему в детстве хотелось быть как все, без этой своей иности, непохожести…)… так вот, во дворе Борьку не обижали. Он крепкий был и рано начал заниматься боксом. В случае чего мог дать хороших люлей, а жаловаться дворовые не стали бы ни за что. Западло это было – жаловаться. А потом он встретил Димку. Димку с огромными чёрными глазами. Димку со смуглой, словно вечно загорелой кожей. Димку с ворохом кудрей цвета воронова крыла. Встретил и пропал. Влюбился. Влюбился, несмотря на то, что это было запретно и презираемо. Влюбился в Димкин голос, в неровный почерк, в длинные пальцы и чуть широковатые запястья, в злой язык и язвительные насмешки, которые Димка рассыпал, ловко затыкая всех своих недоброжелателей. В следующем году, в Иерусалиме… Они сразу же прикипели друг к другу. Без всяких там подростковых истерик с осознанием своей неправильности и попыток суицида. Просто бывает так, что в жизни встречаются два человека, предназначенных друг для друга – и всё уже неважно – пол, возраст, внешность. Это просто данность, с которой надо жить. Они и жили. Жили целых два года. Два самых лучших, самых прекрасных, самых отчаянных года в жизни Бориса. Они любили друг друга, оставаясь для всех окружающих просто друзьями. Люди часто не замечают очевидного, народ тогда был неиспорченный, и в голову многим не могло прийти ничего, кроме крепкой мужской дружбы. В следующем году, в Иерусалиме… Эти поцелуи в тёмных парадных, эта торопливая подростковая близость в Димкиной квартире, когда родители его уходили по вечерам в театр, а бабушка Фейга засыпала, откушав вечернюю порцию хорошего шведского снотворного, добытого по великому блату. Такого полного, потрясающего, нереального счастья Борис больше не ощущал никогда… Никогда в жизни… даже с распрекрасной американской женой. А потом… Потом Димкины родители наладились уезжать в Израиль. Тогда уже стало можно – СССР умирал, рухнул «железный занавес» и все, у кого была хоть малейшая возможность уехать из страны – уезжали. Уехала и сестра матери Бориса с мужем, пообещав при первой возможности сделать вызов. Но тогда Борис этого и не заметил, опьянённый своей любовью. А вот теперь уезжал и Димка. У них тоже объявилась в Израиле какая-то родня. В следующем году, в Иерусалиме… это было в Димкиной последней записке. Что каждый год он будет его ждать у Стены Плача (а что ещё мог написать мальчишка практически ничего не знающий о чужой стране?), а ещё – дата и время. И всё. Димка уехал. Исчез. Канул. Ни звонка, ни письма… и не было тогда ещё всемогущей Сети, не было другой возможности с ним связаться… В следующем году, в Иерусалиме… Борис думал, что умрёт без Димки. Однако не умер. И даже окончил школу, получил аттестат и уехал вместе с родителями. Не в Израиль – в Америку. Там пришлось всё начинать с нуля, и на несколько лет в его жизни вообще не было места любовям. А потом, уже в университете он встретил свою будущую жену – Джейн. А потом… Потом жизнь понеслась сплошной каруселью… Свадьба, рождение дочерей, работа, собственное дело… Так несётся в колесе ошалевшая, спятившая белка… И вдруг… Вдруг он понял, что прошло двадцать лет, а он ещё ни разу не был в Иерусалиме. И старая боль нахлынула с новой силой. В следующем году, в Иерусалиме… Вот уже семь лет он прилетает сюда. Прилетает со странной, непонятной самому надеждой. Прилетает и ждёт. Уже семь лет. Ничего. И в этом году – тоже. Борис глотнул виски из тяжёлого гранёного стакана. Пора. Ему нужно возвращаться обратно, в привычную прекрасную жизнь. В налаженный бизнес. В образцово-показательную семью. Он поднял руку, подзывая девочку-официантку, чтобы расплатиться… и замер. По улице шёл Димка. Димка… такой родной, такой невозможно шестнадцатилетний, ни капельки не изменившийся за прошедшие годы. Даже белые щёгольские джинсы были теми же самыми. И тут тупая игла вонзилась в сердце… а через миг всё стало неважным. Звук падающего со стула тела, громкий вскрик официантки, суета, сирена подъехавшей неотложки. А по улице, незамеченные никем, взявшись за руки, уходили два подростка.