Роковые знаки

Спустя двадцать лет смотреть на него странно. Ева, пожалуй, просто совершенно иначе представляла себе эту встречу. Ева, пожалуй, так много наивности в воспоминаниях о нем сохранила, так идеализировала, почти обожествила его, что теперь смотреть на него вот такого ей просто странно. На нем все те же дорогие шмотки (наверное, все-таки не те же, да и она помнит его скорее без одежды, чем в вычурных костюмах, купленных на деньги его отца), только сколько бы он из себя ни строил, она видит, что во взгляде у него что-то не то. Что-то, чего раньше точно не было. Она, быть может, и помнит все через какой-то вакуум, через собственное кривое зеркало, но он не был таким, точно не мог быть таким. Они встречаются на групповой психотерапии. Она расставляет пластиковые стаканчики, выкладывает печенье по таким же прозрачно-белым пластиковым тарелкам, а он смотрит на нее пристально, почти не отводя взгляд. У него на лице узнавание читается, а она лишь осторожно-осторожно улыбается, чуть поджав губы. Срать он хотел на терапию. Ему уже поздно. — Ева, — говорит он вместо приветствия, когда она уже в сторону выхода направляется, не позволяя себе остановиться, не позволяя себе совершить все те же ошибки, которые наделала в молодости. Все те же, о которых так отчаянно мечтала, пока не потеряла всякую надежду. И он не хватает ее за руку, не пытается перехватить или приобнять. Он просто стоит у нее за спиной, но она почему-то останавливается. Останавливается, оборачивается. И замирает. — Привет, Люц. Не думала тебя здесь встретить. Совсем даже не вранье. Дело не в том, что ему не место среди зависимых — она по взгляду видит, что самое место, — просто она никогда и не думала, что однажды ее волонтерство по пятницам приведет ее прямиком к тем самым дням, когда ей было восемнадцать. Люцифер выглядит помятым; ни дорогие шмотки (пиджак на нем все равно болтается, кстати, раньше когда-то и был как раз, но не сейчас), ни прилизанные волосы. Она видит. Он не первый наркоман, которого она встречает, и она может безошибочно сказать, что торчит он давно. Давно и плотно. Глаза выдают. Бегающий взгляд. Он улыбается ей скорее как-то по-дружески. Снова мало походит на того, каким она его запомнила. И она почти придумывает себе отговорку, чтобы развернуться и исчезнуть, чтобы больше никогда его не видеть. Она почти придумывает эту треклятую отговорку. Но он говорит: — Я правда безумно рад тебя видеть. И Ева не знает зачем, Ева не знает почему, но чувствует себя снова той самой глупой девчонкой, не отводящей от него взгляда. Он целует ее у кофемашины, на мгновение впечатывает лопатками в стену; и она пытается себя убедить, что он не тот, каким был раньше, что он совсем не тот, но губы у него те же. Быть может, она просто все себе придумала, но губы у него все те же. — Плохая была идея, пожалуй, — выдыхает он ей куда-то в кожу. И она кивает, соглашается, собственные губы кусает; и превращается в наивную девчонку, готовую идти за ним куда угодно. Она оставляет ему свой номер телефона на салфетке; и думать забывает о собственной семейной драме, из-за которой и подалась в волонтерство. Думать забывает о собственном муже, который после работы сразу отправляется на диван, даже не здороваясь с ней. Ева знает, что ничего хорошего не получится; знает, что обрекает саму себя на череду треклятых страданий, но все равно смотрит на экран собственного телефона тем же вечером и ждет одно простое «привет». Еще до того, как это чертово сообщение приходит, она знает, что сделает. Плевать, что измена. Плевать, что ей в который раз быть неправильной, плохой и отвратительной. Плевать. Люцифер всегда знал, как завлечь ее и утянуть за собой на самое дно. В этот раз она даже охотнее пойдет; после двадцати лет ожидания она даже побежит. Плевать, что произойдет дальше. Она вещи не собирает, уходит налегке и даже не оглядывается. В его апартаментах воняет алкоголем и травой, у него на локтевых сгибах синяки из желтого в фиолетовый переливаются, но это все равно лучше, чем вся ее треклятая жизнь. Ева за шею его обнимает, к себе тянет и тихо-тихо шепчет: — Я о тебе позабочусь. Он усмехается ей в плечо коротко. Ничего не говорит. В конце концов, что она вообще может сделать для него, чего не смогут сделать реабилитационные центры? Только прижимает ее к себе осторожно, почти что трепетно и не задает никаких вопросов. — Если я подохну через пару месяцев, то мы хотя бы проведем их весело, да, сладкая? Ее пугают такие слова. И чем дольше она остается у него, тем чаще слышит эти слова. По утрам, когда он тянется к пакетику с кокаином на тумбочке. По вечерам, когда разливает вино по бокалам. По ночам, когда вжимает ее в кровать и целует ее плечи. — Перестань так говорить, — просит, почти умоляет. — Не хочу думать, что ты можешь умереть. — Тогда просто не думай об этом, — отзывается он коротко, почти заботливо. В щеку ее целует; и Ева, прикрывая глаза, просто старается его запомнить. Ощущение его губ на своей коже, запахи, исходящие от него. Запомнить как можно больше, потому что ее, может, и пугают эти слова, но отрицать их было бы глупо. Она видит, хотела бы и правда быть наивной дурой, но не получается. Он обычно дверь в комнату закрывает, когда принимает что-то потяжелее. И это вроде как забота о ней, но Ева, сама не зная почему, просто не хочет, чтобы он от нее закрывался. Не теперь. Теперь уже, наверное, поздно. Лишь один раз замирает в коридоре, когда из-за полоски просвета между дверью и дверным косяком видит его, перевязывающего галстуком себе руку. Останавливается, смотрит. И стоило пожалеть бы, что вообще встретила его, что снова попалась в этот чертов плен. Но вместо этого она только дверь толкает, ловит его удивленный взгляд и усаживается рядом. Со спины обнимает, смотрит на треклятую иголку и носом куда-то в его затылок утыкается. — Она заберет тебя у меня, — говорит тихо. — Никто не заберет, сладкая. Вряд ли вообще стоит ему верить, но ей просто хочется. Просто хочется поверить в условное долго-и-счастливо, потому что с Адамом оно не вышло. Потому что с Адамом оно и никогда не должно было выходить. Браки в восемнадцать хорошей идеей точно назвать нельзя; особенно, когда мучаешься ночами от угрызений совести. Люцифер пальцы ее в своих сжимает, голову поворачивает и в щеку целует. Ева улыбается ему тонко. Хорошо еще, что он не обещает завязать, не кормит и себя, и ее лживыми надеждами. И она лишь сжимает его в объятиях, стискивает покрепче и понимает, как фатально рок сжимает его горло. И ее вместе с ним.