Motivation.

—И что он опять здесь забыл? —Да ладно тебе, он вроде ничем нам не мешает. Он ведь такой же грузчик как мы, может тоже выпить хочет. —Да конечно, обычный. Видишь его татуировки? Мои знакомые, которые в тюрьме срок отматывали такие не носят. А борода? Самые уважаемые байкеры и гангстеры такую себе позволить не могут. В стенах заведения раздался резкий хлопок тяжёлой руки по деревянному покрытию стола, после которого звякнул колокольчик входной двери, как бы прощаясь с ушедшим посетителем. На секунду в баре повисла судорожная тишина. —Жуткий тип. Холодный и равнодушный дождь хлестал в окна, разбивался об асфальт и глухим барабаном бился о крыши домов. На улице было пустынно, никто не хотел выйти на улицу просто подышать свежим воздухом, а домой вернуться словно после нырка в озеро. Лишь одна высокая и массивная фигура чёрными сапогами наступала в лужи, брызгами множества капель орошая всю ближайшую небольшую площадь. На густой бороде блестели в свете фонарей капельки воды, вся одежда вымокла под беспощадным ливнем. Но человеку было на это безразлично, ему хотелось поскорее уйти от этих прожорливых глаз людей, постоянно наблюдавших за ним, каждую черту приписывая к нелегальным занятиям. Он просто не понимал,почему к его внешности так придираются, считая своим долгом высказать мнение о том,что Джон выглядит как преступник, отсидевший если не большую часть своей жизни, так точно половину за решёткой. Но это было не столь важно, люди могли болтать о нем что угодно, ему было всё равно. Джон зашел в потрепанные временем старые дома, в которых еще каким-то Да, тату и борода остались от давно забытых байкерский замашках,но в целом,он ведь как обычный среднестатистический человек… Ну кроме медвежьего телосложения. Но его негодование вскоре отпустило голову Джона,как и мысли о баре, сейчас он мечтал как вернётся в свой тёплый дом. уживались люди,поднялся по стертым многими ногами ступенькам,открыл дубовую дверь… В нос тут же ударили знакомые запахи оливковых масел и… жареных яиц? —Папочка! — с кухни выбежала маленькая девочка, с неаккуратно перевязанным на её поясе фартуком: крохе он явно был чересчур велик,— папочка, ты вернулся! А я тут яиц пожарила, ты наверное устал после работы! Ой, они же сейчас сгорят,— девчушка тут же метнулась на кухню, взмахнув парочкой коротких русых косичек, что скрылись за дверным проемом вслед за своей обладательницей. Джон скинув насквозь промокшие кроссовки возле аккуратно и почти бесшумно закрывшейся дверью,и,не снимая кожаной куртки,прошёл вслед за своей дочерью. На кухне их скромной квартиры вовсю кипела жизнь: на старенькой, но еще верно служащей сковородке,покрытие которой медленно стиралось временем, весело шкворчат четыре куриных яйца,на столешнице стояла тарелочка с несколькими пожаренными, видимо, на той же старушке-сковородке,сосисками,уже начинающими остывать. —Сегодня нам в школе рассказывали про то, как можно приготовить покушать и я захотела попробовать,— весело мотала головой Оливия,мурлыкая себе что-то под нос,в ответ на что,её косички забавно дергались. Джон перевёл удивленный взор за спину дочери,заглядывая в мусорное ведро где лежало несколько неудачно разбитых скорлупок,—ты очень тяжело работаешь после того как мамочка ушла к ангелам,—здесь девочка печально опустила голову, ловко забирая со сковородки яичницу и кладя её на специально заготовленную тарелку,— Оливия… Оливия тоже хочет помочь! Я не хочу, чтобы папочка ходил расстроенным. Потому что… папа не один! У него есть Оливия! Да… Это то,чего он не мог вспомнить очень долгое время. Это тот маленький кусочек пазла, которого не доставало в его картинке жизни. За всей этой заботой о дочери, единственным его лучиком света, что остался после гибели его жены,Джон забыл,что он тоже человек. Что ему тоже необходима поддержка. Что он… Не один в этом мире. Мужчина тихо шмыгнул носом,счастливо и искренне,впервые за несколько недель,улыбнулся и присел на колени,раскрывая свои руки для объятий, в кои его дочь сразу же влетела. —Спасибо… Спасибо, Оливия, моё маленькое чудо, — Джон посмотрел прямо в глаза девочке и мягко чмокнул ту в макушку, на что его дочка счастливо зажмурилась,— а теперь давай кушать.