Тепло

Лёша Кустарников правда был смазливым-пресмазливым и нежным-пренежным. Так что не стоило обижаться на несколько оскорбительные для его мужского достоинства, созвучное с именем, «Лютик». Однако, еще более оскорбительным для его (отсутствующей) маскулинности был Гера. Гера всем своим видом кричал: «На какую девчонку ты, приятель, не посмотришь, уедет она все равно со мной». Но Гере почему-то не нравилось ни с кем уезжать, так что он провожал Лютика до дома и оставался у него ночевать, если мать опять куда-то девалась. Про то, как на мальчишескую гордость влияли размякающие конечности, когда друг тяжело дышал ему на ухо ночью, даже упоминать не стоило. Питер давно такой жаркой осени не знал. Гера, сидящий на Плотве — проржавевшем «Урале» с потерянной коляской — затянулся и посмотрел на ясное сентябрьское небо. Имя парень своему мотоциклу дал, чтобы было, что орать, когда тот барахлит. — Гер, ну пойдем уже отсюда. Никого ты тут не найдешь, у таких людей повсюду свои глаза и уши. Гера еще раз затянулся, и Лёша готов заложить свои новые красные конвы, что облизнулся, потому что губы высохли, а не потому что скулы друга очень уж соблазнительно впали. — Ге-ер, — снова захныкал парень. — Гер, ну хотя бы верни гитару. В ответ тот протяжно хмыкнул и тряхнул сожжёнными волосами. Красивый цвет. Интересно, как он его поддерживает? — Ещё бабулек поспрашиваем, — не предложение и даже не просьба. Приказ. — Ну началось. Ну, Гер, девяносто четвертый год на дворе, всех бандитов-наркоманов не перебьешь. Тебе половину заплатили — уже хорошо. Тебе этой половины до той субботы хватит. Мамке пособие приходит завтра, я лапши куплю, можешь её хоть до нового года есть. — Лёш, — Гера повернулся к мальчику и смерил его тяжелым взглядом. — Меня кокнут за то, что я с деньгами сбежал, сам себя от алкашни во дворе защищать будешь? Да и вообще, — он перекинул ногу и прицепил мотик к скамейке. — Вали домой, к урокам готовься. Лютик обиженно нахмурился. Гера знал, что друг никуда не уйдёт, но каждый раз предлагал это сделать. — Нажрешься, кто тебя домой поведёт? Ты же сам не найдёшь дороги по пьяни. А я тебя по канавам вылавливать не собираюсь. Парень уставился куда-то вдаль и печально хмыкнул: «нет у меня дома». Лёша закатил глаза. Матери не было уже полторы недели. Лютик надеялся, она сдохла. Тогда они смогли бы жить вместе с Герой всегда на её пенсию по инвалидности. Мальчик бы чувствовал рядом чужое тепло и, может быть, однажды набрался бы смелости обнять. Даже когда Гера был пьян от него пахло не так, как от мамки: от её запаха хотелось блевать и плакать; от парня пахло силой и свободой. — Спрашиваешь ты, — рыкнул Гера на ухо Лютику, и по мальчишеской спине пробежали мурашки. — Почему это я? — У тебя лицо такое, что хочется ответить. — А у тебя такие плечи! — но закончить возражение юноша не смог: надо было говорить что-то бабке у подъезда. — Здрасте! — он лучезарно улыбнулся. — А вы не знаете, тут мужчина такой, со шармом на щеке, чуть выше меня ростом, с отросшими черными волосами, не проходил? — бабка бросила недовольный взгляд на белобрысого в гриндерах, но все же сказала: — Он постоянно в третий подъезд суется, может и сейчас там, не знаю я. — Уу, спасибо! А как часто он здесь появляется, вы не знаете? — Ну, раза три-четыре в неделю точно. — Спаси-ибо вам большое, — Лёша ещё шире улыбнулся. — Да на здоровье, на здоровье! — В подъезд? — спросил школьник у друга немного погодя. — Да погоди, там ещё бабулька. — Всех бабок допрашивать будешь? — Ты будешь. Лютик закатил глаза. Старушка у третьего подъезда оказалась в разы сговорчивей: рассказала и про «проститутку» Олю Горюнову, и про то, что какой-то «наркоман» со шармом на полрожи к ней таскается постоянно, и про то, что Оля живет в семьдесят третьей квартире, и даже про то, что на третьем этаже. Всё было бы даже неинтересно, если бы он оказался дома. — А зачем мы его пасём? — спросил Лютик через сорок минут сидения на скамейке. В плане, что тебе поручили? — Вернуть чужие бабки. — О. А я думал голову принести. Вот было бы приключение! Как в книжках. Кому в шкалке расскажешь — не поверят. Но я не буду ничего рассказывать! Гера как-то странно на Лютика посмотрел, но потом хмыкнул и отвернулся к гаражам. — Я бы ни за что тебя на такое не взял. Маленький ещё. — Ни разу не маленький! Шестнадцать — возраст согласия, — он вздернул подбородок и выхватил гитару из рук друга. Сопротивление чувствовалось, но Лютик знал, что у него получилось только потому, что ему позволил. Небо алмазом осыплется нам на плечи. Ветер заправит за ухо мягкую прядь волос. Ты самый сильный и свободный на свете — Станешь причиной океанов девичьих слез. «Кончай горланить! Бард, блять» — послышалось из окна второго этажа и по затылку Лёши прошлось что-то увесистое. — Денег у них что ли много, хрусталём кидаться… — задумчиво пробубнил Гера. И правда: на земле за спиной мальчика лежала отколотая ножка резного бокала. Смеркалось. Сентябрь давал о себе знать пронизывающим ветром. Тот забирался под кожу, пересчитывал ребра… Лютик изо всех сил старался не выглядеть замерзающим. Крутые парни не мерзнут! Конечно, если у них, как у Геры, есть теплая на вид кожаная куртка. — Гер, давай за портвейном сгоняем? — Лёша надеялся, что крепкий напиток достаточно мужественный способ согреться. Всяко мужественней объятий, даже очень крепких и очень-очень мужественных. — Темно уже, не боишься? По дворам придется. Или через гаражи. — А ты со мной не сходишь? — Если вместе пойдём, мы пропустим клиента, а сам сходить не могу, ты его не задержишь. — Значит без портвухи… — вздохнул Лютик и поёжился. Гера насмешливо хмыкнул. Мальчик затянулся с чужих пальцев, когда друг закурил. В этом не было ничего необычного, он постоянно так делал. И, несмотря на полное отсутствие гомоэротического подтекста, школьник очень это любил. Дело в чувстве близости. Как когда на плечи опускается чужая, на пару размеров больше, кожанка. Мягкая синтетическая ткань подкладки пахнет живым теплом, импортными сигаретами и немного потом. Лёша нахмурился. — Гер, замерзнешь ведь, — пробубнил он, но ещё плотнее укутался в чужую вещь. Собеседник хмыкнул. — И не в такой градус сидели, — затягивается уже второй сигаретой. Внезапно парень весь напрягся, чуть поднял светлые брови, ноздри раздулись. — План ты помнишь. Если честно, часть плана Лютика заключалась в том, чтобы «сидеть тихо, не делать глупостей типа ловли пуль и если что набрать номер обозначенный в контактах как «ББ» на телефоне Геры». Мальчик только вчера постирал и пришил рукав к футболке, потому пуль ему ловить не хотелось, так что он смиренно засунул руки в карманы, когда товарищ ещё не разогнул колени, но и на лавочке уже фактически не сидел. Лютик медленно и глубоко вдохнул. Он, наверное, овчарка, раз чувствовал запах адреналина, забулькавшего сахарным сиропом в жилах: в капиллярах глаз, в сердечных сосудах, в вене, запульсировавшей на шее. Оба знали, что сейчас произойдёт, обратный отсчет: три Миссисипи, два Миссисипи, один Миссисипи… Гера сорвался с места — так быстро скорость не развивают даже гепарды. Лёша тоже подскочил, но только бросился не на бандита, а в противоположном направлении, и скрылся за углом дома. В следующее мгновение парень вспомнил «Котёнка по имени Гав». Потому что в тёмных подворотнях ждали неприятности, но как туда не ходить — они же ждут! Гера выхватил из-за пояса пистолет и сделал пару выстрелов куда-то в ноги беглецу, чтобы хоть замедлить его движение. Но клиент не остановился, только норовил скрыться за гаражами, а там их столько, и стоят они так безобразно, что его там днем с огнем не сыщешь. Но тот видимо об этом не знал и остановился, кажется, выдохся. Ревин уж решил, что все, вторая половина оплаты за заказ у него в кармане, можно купить себе пиво и Лёше — мороженое. Но они не жили бы в России, если бы все было как в сказке. Это больше было похоже на легенду. Ну, или очень злую сказку, раз уж на то пошло. Куртка из чего-то синтетического на парне начала трескаться, спина ссутулилась пуще прежнего, и, Гера не замечал этого, пока противник не встал, но тот вырос едва ли не больше чем на метр. Лицо вытянулось, стало похожим на собачье, но с клыками, как у лютоволка. «Зараза» — буркнул себе под нос наемник и сделал несколько выстрелов в стремительно обрастающую черно-бурой шерстью морду. Рычание напоминало смех. «Гера!» — раздалось из-за дальнего угла. Там Лютик стремительно отбивался от когтистых ещё, пожалуй, рук. Те, что держали друга были куда меньше того, что стоял перед Герой, и выглядели почти как люди: едва перекосило лица, да на руках отрасли когти. «Этого еще не хватало» — вздыхает и едва успевает увернуться от удара, который грозил стать летальным. Ладно, он знает, как это работает: убьешь вожака — остальные сами убегут. Это же все те же гопники. Следующий удар порвал рубашку на плече и, если честно, немного само плечо. Если долго уклоняться, он выдохнется, большой, тяжелый, такому даже дышать должно быть трудно. Гера был уверен, в обычной обстановке Лёша бы даже не поднял тот камень, что швырнул ему, едва вырвавшись из рук шавок и тут же вновь схваченный. Лучше бы бежал, глупый. Но это было как нельзя кстати: парень как раз оказался за спиной оборотня. Кажется, тот умер с третьего удара. Но Ревин ещё некоторое время сидел на могучей шее, марая осенней грязью джинсы на коленях, и лицо с безнадежно испорченной рубашкой — кровью и мозгами. Кое в чем он все же оказался прав: после смерти большого зверя, Кустарников сам справился с оставшимися. — Мы его закапывать будем? — Волколака? —Гера едва узнавал собственный голос. — Не, зачем? Пусть мужики подивятся. — Подивятся, — передразнил товарищ его старомодную манеру речи и дернул уголком губ. Казалось бы, сейчас в таком состоянии должен был сидеть Лютик, но, он знал, это придет позже. Осознание. Отрицание, гнев и дальше по списку. Психика Геры была не столь гибкой, но куда более мобильной. Сам Гера смотрел на свои забрызганные кровью руки и думал о том, что его, почему-то всегда привлекала Польша. Он бы там даже жил, ну, знаете, веке в тринадцатом. Парень провел рукой по своему лицу и замялся на пороге. Лёша, даже не думавший о том, что друг может медлить, уже прошел в комнату и обернулся, когда понял, что Ревин не идёт за ним. — Ты там чего? Гер? Гера тяжело вздохнул и зажмурился. — Почему ты, — коротко хмыкнул и решился посмотреть мальчишке в глаза. — Почему ты ещё здесь? Почему пускаешь в свой дом? Рокер непонимающе изгибает бровь. У Геры лицо имеет такое выражение, какое не имел лик Христа, истекающего кровью в терновом венце. Только коридор общаги — не Голгофа, а из Лютика так себе Понтий Пилат. Даже если бы Гера совершил самое страшное преступление, Лютик не осмелился бы даже посмотреть на него с порицанием. Мальчик наклоняет лохматую голову, с пониманием смотрит на искаженное испугом и недоверием лицо, дергает уголком губ каким-то своим мыслям и прижимается щекой к широкой груди. — Потому что мы друзья, Гер. Если я тебя сейчас прогоню, мне кто пиво будет покупать? Наёмник хрипло, нервно смеётся и обнимает друга в ответ. В комнате Гера сидит без рубашки и старается ни к чему не прислоняться: плечо сочится кровью. Есть ещё пара ссадин на скуле, руках, спине и коленях, но их парень получил сам, пока кувыркался в попытках уйти от очередного удара. Лютик из общего душа приносит таз с теплой водой и с кухни — чистую тряпку. Ревин шипит, как кошка, учуявшая враждебность, когда на смену тоже не особо-то приятной воде приходит спирт. Теплые мягкие ладони водят по здоровому плечу и шее; под пальцами перекатываются мышцы и поджимаются жилки. У старшеклассника это ассоциируется с самой жизнью — всегда готовый к прыжку и горячий, почти горячечный, как водка; но ему нравится. Приходится оторваться, чтобы перевязать рану. Она не глубокая, но рваная — зашивать нет необходимости да и не зашьешь. Лютик подкручивает радио так, чтобы было слышно ему, но не мешало Гере. Мальчишка не может не подпевать Наутилусам, отпивая вино из пакета, а Гера почему-то, лежа с краю застеленного дивана, не может закрыть глаза, будто предлагая их Черным Птицам. Но единственная птица в комнате спичкой зажгла чужую сигарету и печально смотрела в ответ: наверное, уже побывала в его глазах и все, что нужно, взяла. На самом деле, Лютик просто думал, что у Геры волосы совсем как пепел, осыпающийся на холодный пол. — Ты Ведьмак, — шепчет Лёша в тёмной комнате и подкладывает под подушку руку. Говорить тихо необходимости нет, но в помещении висит что-то интимное, пахнущее кровью, теплой кожей, дешевым вином и импортными сигами. Он лежит напротив Геры и жарко дышит в чужое лицо. — Справился с чудовищем. — А ты бард, — отвечает неразговорчивый обычно Ревин. — Не потерял гитару. Чудо, подвластное только бродячим музыкантам, — он хмыкает каким-то своим мыслям и зевает, придвигается ближе. Глаза захмелевшего школьника блестят в свете улицы из окна куда ярче звезд, которых в Питере никогда не было видно. Щенячьи глаза. Кустарников опускает их, трепещет ресницами и обнимает себя за тощие плечи. Гера заправляет за ухо чужую прядь и придвигается так близко, пока не чувствует руки, притягивающей еще теснее за талию и дыхания на своей груди.