Часть 1
25 марта 2020 г., 13:15
Дазай любит перебинтовывать раны Чуи. Вот такой странный фетиш.
А Накахара часто возвращается домой раненный. Наверное потому что, работа в мафии, определенно более шумная и опасная, чем во ВДА. Дазай согласен с этим, только, где-то на половину.
А Чуя всегда отвечает ему одинаково:
— Что, на своем теле, мест уже не осталось?
А Чуя прекрасно знает, что не осталось. И ему не нравится не то, что смотреть на это, думать. Потому что, каждый бинт, что прикрывает шрам, все время напоминает о прошлом. Да и о не лучшем, настоящем.
И все же Накахара всегда разрешает Осаму делать это самому, и превращать свое тело во, что-то подобное.
Дазаю нравится бледные, от части худощавые руки Чуи, да и не только руки.
Нравится сначала смотреть как рана ещё кровоточит, как темная кровь стекает вниз и сильно выделяется на слишком-слишком белой коже. Как на холсте, что разбавлен синяками и царапинами.
Нравится потом аккуратно закрывать эти раны бинтами, а закончив, не то, что целовать, а скользить губами и чувствовать мелкую дрожь. Поднимать голову и видеть лицо Чуи, что медленно покрывается, почти видным румянцем.
Идеальная картина. Хочется запечатлеть ее и любоваться вечно.
Нравится потом пить кофе, в полной тишине, не смотря на то, что стрелки часов уже далеко, за часом ночи.
Иногда Чуя уходит и тогда, по вызову босса. Осаму еле успевает закончить и пьет кофе, в полном одиночестве.
А в дни, когда все же повезет, нравится лежать с Накахарой в кровати и не сводить взгляда. Чуя засыпает практически сразу. Потому что устал. Потому что ему тоже нужен отдых.
Дазай иногда завидует ему, в том, что он может так быстро вырубиться. У Осаму слишком часто бывает бессонница и ему остаётся только смотреть на ночную Йокогаму, через окно, ведь Накахара во сне отвернулся.
А ещё нравится совсем слегка, подушечками пальца, водить, по забинтованным ранам парня, а позже и вовсе переходя на лицо и касаться губ.
А еще, даже слишком нравится хриплый голос Чуи. И даже его претензии, когда от этих самых прикосновений он просыпается.
— Усни наконец, скумбрия!