Fra noi

Азирафаэль далеко не дурак, но в этот раз он обманывал себя так долго, как только мог. Всё видел, всё слышал, но не пускал это внутрь, не давал эмоциям дойти до точки невозврата. Это было правильно. Он же ангел, в конце концов, а ангелы — это не про добро; ангелы — это про то, что правильно. А демоны — про то, что неправильно. Вот такая вот простая задачка. Верно — неверно. Правильно — неправильно. Но разумеется, это не вся их личность; чем дольше они живут — он живёт — среди людей, тем больше надоедливых людских привычек прилипает к телу, к духу; они расползаются в мыслях, пригревая себе там местечко, и вот ты уже пытаешься поцеловать архангела Гавриила в обе щеки, потому что привык к этому во Франции. Нет, ангелы не монохромные. Интересно, что Бог создал даже их несовершенными, слабыми. Азирафаэль вот, к примеру, питает слабость к пище, к книгам, к танцам — сплошной гедонизм; Кроули — к растениям, машинам и Азирафаэлю — сплошная самоотдача. Страшная это ситуация, когда у вас обоих, кроме друг друга, никого и нет во всём мире — ни на небесах, ни в преисподней. Нельзя оскорбить и исчезнуть навсегда. Нельзя раскричаться о расторжении договоров и скрыться, ведь тогда совсем никого не будет, а мир не настолько интересен, чтобы жить в нём одному вечно; о, совсем нет. Кроули действительно так считал. Азирафаэль — тоже; перспектива провести вечность на Альфа-Центавре достаточно заманчива для отступника, но когда тебе дают шанс не только искупить грехи, но и стать тем, кто стоит во главе многих... Нужно быть глупцом, чтобы отказаться от этого; выбрать вечность в захолустье на краю вселенной вместо возможности этой вселенной управлять, делать ее лучше вдвоем. Но Кроули не глупец, отмахнулся Азирафаэль от собственных мыслей, он просто демон. Змей-искуситель с весомыми претензиями к Богу, и одно только это уже в высшей степени богохульно. Азирафаэль думал, что падший ангел будет экзальтированно счастлив вернуться в рай, поэтому отчаянная попытка Кроули остановить его казалось абсурдной. И тот поцелуй ощущался ему как поцелуй Иуды, нежеланный и полный эгоистичного стремления собственной выгоды, чтобы быть вдвоем против всех. Но Азирафаэль простил его. Всегда прощал. Он улыбнулся Метатрону и вышел из лифта в абсолютную пустоту. Чужое сердце на Земле вдруг заныло жалко и рыдаючи, не по-демонски. Кроули барабанил пальцами по рулю, ворочая неприятные склизкие мысли под черепной коробкой; мозг плевался и сочился невыжатой нежностью и обидой. Он подъехал к Ритцу пару минут назад, но не спешил выходить, косясь по сторонам. Пиккадилли кишела темными спинами. Казалось, если подождать ещё немного, то... Кроули ругнулся, рыкнул на самого себя и вышел из машины, грубо хлопнув дверцей. Ритц встретил его сдержанным официантом, малочисленной публикой и пустым местом напротив за облюбованным столом. Кроули не стал прикасаться к услужливо поднесенному бургундскому в бокале, но протянул руку к бутылке и вдохнул запах кислого винограда, вишни, пионов и трюфелей, не моргая и не двигаясь. Это неестественно и невозможно. Неправильно. Будто если закрыть глаза, зажмуриться и сильно захотеть, чтобы этот фарс прекратился, то, когда веки поднимутся, ангел будет сидеть напротив и жевать свой филе-миньон с пресловутыми грибами, причмокивая от удовольствия и утирая рот салфеткой после каждого укуса, как это обычно и происходило после любой передряги. Кроули бы расслабился и привычно сидел рядом, развалившись в кресле, благодаря Дьявола, что ему пришла когда-то гениальная идея носить очки. Кроули отодвинул от себя бокал, поднес бутылку ко рту и залпом сделал несколько крупных глотков, зажмурившись от терпкого вкуса.