Уроды

Тонкая струйка вырывается из крана и устремляется вниз. Соприкасается с дном керамической чаши, чтобы потом стечь в водосток. Скользит по давно проложенной ржавой дорожке. Он набирает пригоршню ледяной воды и плещет в лицо. Раз — два — три — четыре. Тяжело опирается о раковину и поднимает голову, чтобы встретиться взглядом с ним. Урод стоит напротив и исподлобья смотрит жёлтыми звериными глазами. Помигивающая под потолком лампа искажает до боли знакомые черты, делая и без того стрёмную рожу ещё отвратительнее. — Чё пялишься, образина? — бурчит он и наклоняет голову в сторону. Урод повторяет движение, отчего падающий с потолка неровный свет выхватывает на шее несколько темнеющих пятен. Его рука дёргается в мимолётном желании пройтись по синякам. Ощутить под пальцами сухую прохладную кожу, огладить заметный след от зубов, что вырисовывается чуть ниже, на плече. Почувствовать, как под касаниями трепещет жилка, бьётся пульсом ненавистная жизнь. Хочется обхватить горло, сдавить рукой, размозжить гортань. Чтобы эта мразь больше не смела выползать на свет. Чтобы эта падаль не смела отравлять своим существованием чужую жизнь. Чтобы урод умер. Но он только сильнее стискивает края старой раковины. Урод не боится. Урод будет всё также смотреть на него. Урод знает, что ему ничего не грозит, подавляет, заставляет творить безумства, выпускает наружу звериную сущность, от которой он бежит всю свою проклятую жизнь. Стук в дверь заставляет его вздрогнуть. Голос по ту сторону просит поторопиться и освободить ванную, ведь он тут не один. Раф поспешно закрывает кран, проводит всё ещё влажной ладонью по лицу, криво усмехаясь. Урод копирует его гримасу. Да, он не один.

***

Он не помнит, почему всё это началось. Почему именно он. Почему именно с ним. Хотя, возможно, корни всего происходящего стоит искать там же, где все эти телевизионные ублюдки-шарлатаны, называющие себя психологами, предлагают их отыскивать. В детстве. Как бы странно это ни было, но они всегда хорошо ладили. На первый взгляд абсолютно разные, они удивительным образом обнаружили больше точек соприкосновения друг с другом, чем с остальными братьями. То было время, когда отец проводил с ними не только уроки боевых искусств, но и пытался дать основные знания о мире — то, что сам ещё помнил со школьных лет своей человеческой жизни. Сначала было чтение. Донателло сообразил, как буквы складываются в слова, а слова в предложения, раньше всех. Уже к вечеру он сидел рядом с тусклой лампадкой и водил пальцем по строчкам в какой-то потрёпанной детской книге, которую Сплинтер недавно нашёл на свалке. Чему тут удивляться — уже в то время было понятно, что свою болезненность и хлипкость их брат с лихвой компенсирует огромной башкой, в которой мозгов больше, чем у оставшихся троих вместе взятых. Лео приютился рядом и слушал тихое чтение, изредка заглядывая за плечо. Сам он тоже немного научился, но ещё не мог складывать слова так же быстро, как Донни. Майки уже свернулся калачиком по другую сторону, убаюканный рассказом. А Раф, который не совсем понял, как именно нужно это делать — читать, дулся в углу. Иногда он завистливо зыркал на развлекающихся братьев, и думал о том, что отец, наверное, опять им недоволен. Он всегда ругал Рафа — за ссоры, за драки, за то, что втягивает наивного Майки в авантюры. Теперь, наверное, он ещё думает, что Рафаэль глупый. Такой же глупый, как Микеланджело, который картавит, и, похоже, совсем не сообразил, зачем это нужно — читать книжку без картинок. В тот вечер, когда Лео утомился слушать монотонное бормотание и отошел в сторону, прихватив несколько карандашей и ещё не до конца изрисованный каракулями Майки альбом, подошёл Донни и робко поинтересовался, почему это Раф сидит тут один и такой злой. Тогда Рафаэль попытался отбрехаться, но, видимо, делал это не очень успешно. Донателло в ответ лишь присел рядом, щёлкнул неизвестно откуда взявшимся фонариком, осветив желтые страницы с загибающимися вовнутрь уголками. И начал читать. Медленно, по слогам, водил пальцем по каждому слову, так, чтобы Раф видел, что именно он сейчас прочёл. В итоге перед тем, как пришло время ложиться спать, уже Рафаэль забрал книгу себе и продолжил озвучивать рассказ, когда Донни устал читать вслух для него. Тот сидел, склонив голову ему на плечо, и иногда помогал, когда Раф запинался, неуверенный, как именно читается слово. Через несколько лет Рафаэль обнаружил, что с того времени у него под кроватью скопилось немало томиков приключенческой литературы и фантастики, которую он читал, в основном, закрывшись в наконец появившейся комнате. Потом они вместе разобрали часы. Донателло тогда долго смотрел на тикающий пластмассовый круг с цифрами, висящий на стене. На его лице было написано уже знакомое выражение: «как?». В итоге они стали соучастниками — Раф великодушно подсадил более лёгкого Донателло, чтобы тот смог снять часы со стены, и они раскурочили их, а потом даже умудрились собрать заново. Тогда ему понравился сам процесс: открутить винтик тут, немного поддеть деталь там, запомнить, что с чем соединяется, чтобы после изучения собрать вещь как было. Физика и математика, внезапно, оказались очень интересными. И подросший Рафаэль с удивлением обнаруживал себя всё чаще рядом с Донни, когда тот пересказывал ему содержание пособия для учеников старших классов и выписывал на бумагу формулы, чтобы лучше их запомнить. Позже это переросло в его любовь к механике. Когда у них появился фургон — старый, прогнивший, едва на ходу — именно Рафаэль был единственным, с кем советовался сам Донателло, на правах семейного технаря руководивший процессом оживления транспорта. С тех пор они часто проводили время вместе, колдуя в гараже над очередным проектом. Рафу нравились машины. Нравился запах бензина. Нравилось отмывать руки от машинной смазки, когда в ушах стояло гудение починенного двигателя. Нравилось видеть, как развалюха оживала под его руками. Нравилось понимать всю сложность и одновременно простоту того, что скрывалось под капотом. И Дону это нравилось тоже. Они проводили время в долгих беседах, пока руки обоих были заняты делом. Обсуждали возможность создания различных устройств, про которые Раф вычитал в очередном фантастическом романе. По мере взросления в разговорах они обсуждали всё более сложные темы. Донни знал неприлично много, гораздо больше, чем Раф надеялся когда-либо уместить в своей голове. Рафу нравилось, что с Донателло границы привычного мира размывались. Любопытство брата позволяло ему глядеть на вещи дальше обычных и привычных в их семье рамок, продиктованных понятиями морали и чести. С ним одинаково свободно можно было обсуждать всё на свете — от недавно прошедшего матча по боксу, за которым вчера следил Раф, до того, как правильно накладывать швы. От влияния состава моторного масла на работу двигателя, до смысла последней песни группы, которую слушал Рафаэль. От того, почему же им обоим нравится женская грудь, несмотря на факт, что они рептилии до того, есть ли у Донателло шансы на что-нибудь с Эйприл, кроме дружбы. — Я не знаю, как переживу эту весну, — вдруг проронил Донателло в пустоту. Он произнес это тихо, но играющей на фоне музыки было недостаточно, чтобы чувствительный слух Рафаэля не уловил сказанную братом фразу. Раф поднял голову, отвлекшись от процесса замены колеса, и внимательно посмотрел на сгорбленную фигуру Дона, невидяще уставившегося на выпотрошенную аудиосистему, которая покоилась на столе. — Я думал, у тебя с этим проблем нет. Ответом послужило лишь фырканье, а потом Дон поднял голову и взглянул совершенно больными глазами. Внутри у Рафа что-то неприятно зашевелилось, и он непроизвольно стиснул зажатый в руке баллонный ключ крепче. — С каждым годом всё становится только хуже, Раф. И ты это отлично знаешь, — в голосе его была горечь, которая вместе со звуком затекла Рафу в уши и осела на языке. Раф сглотнул ставшую вязкой слюну, а брат продолжал: — Я боюсь, что мне вообще нельзя будет находиться рядом как минимум пару недель. Иначе, — он поморщился, словно сама мысль об этом доставляла боль, — иначе я сорвусь. И сотворю нечто… непростительное. Рафаэль не глядя бросил инструмент в специальный ящик и тремя широкими шагами преодолел разделяющее их расстояние. Дошел до стола, развернулся, облокотился на металлическую поверхность. Слепо пошарил позади себя рукой, нащупал пачку сигарет. Заученным движением вытащил оттуда одну, зажал в зубах и щёлкнул зажигалкой, прикуривая. Сделал глубокую затяжку и выдохнул густой клуб дыма через нос. — Этого не случится, — Раф постарался, чтобы голос звучал достаточно спокойно и убедительно. — Знаешь почему? Потому что ты — не я. Ты другой. Это я с шестнадцати лет запираюсь в комнате на пару недель и лезу на стены. У тебя это, сколько помню, проходило почти бессимптомно. — Почти, — глухо отозвался Дон. — Ты многое упускаешь в то время, пока отсиживаешься в своей берлоге, брат мой. Раф поперхнулся очередной затяжкой и закашлялся. — Что за херня, Дон? И что я могу упустить? Зрелище, как вы по нескольку раз в день бегаете дрочить, а Лео при этом всё ещё пытается изображать, будто он этим не занимается? — он ощутил, как гнев расползается по нему, словно яд. — Или как вы рычите друг на друга, пока трётесь на кухне за завтраком? К твоему сведению — если я не буду отсиживаться в комнате в это время, то вся делёжка территории будет заканчиваться мордобоем. Я ваши задницы берегу, если ты не помнишь, — он обнаружил себя низко склонившимся, так, что концы его повязки, покачиваясь, задевали щёку Донателло. Тот сидел совершенно спокойно, будто вспышка гнева осталась незамеченной, и продолжал смотреть на Рафа. Жутким взглядом. Больным взглядом. Было в этом нечто неправильное, нечто, что не имело общего с его братом. Словно где-то там, в глубине, плескалось безумие. Бурлило и нарастало, грозя вскоре выплеснуться наверх, поглотить волной и стереть часть личности. — Нет, — хрипло прошептал Раф, отступая на шаг. — Только не говори мне… Чёрт! — он в бессильной ярости ударил кулаком по столу, так, что появилась заметная вмятина. — Какого хрена, Дон? Еще почти три недели. Почти, блять, месяц! — отражение его лица на помятой поверхности пошло рябью, искажая черты. Он потянул носом воздух, пытаясь уловить, сообразить, почему сразу не заметил, но гараж все также пах пылью, металлом, мазутом. И Донни. Тем Донни, к которому он привык. Почему же тогда… почему он не почуял изменения? Они всегда это чувствуют, когда приходит время. И всегда это начинается почти одновременно. — Как давно? — Четыре дня, — Донателло теперь уставился в стену с облупившейся краской, словно она в этот миг была самым интересным объектом для исследования, попавшимся ему за последнее время. — Сейчас во мне мощная доза транквилизаторов, и раньше она помогала в самый острый период. Но сейчас только начало, а я уже чувствую, что они в этот раз меня не сдержат. Я… Как ты живёшь с этим? — брат посмотрел на него с таким отчаянием, которое Раф не видел у него, наверное, с того времени, когда Майки получил то тяжёлое ранение, и они все думали, что придётся ампутировать ему руку, чтобы спасти. Раздражение от разговора сменилось странным желанием подойти и обнять его, как в детстве, когда они все спали в одной куче зимними вечерами, а в их тёмный и сырой дом пробирался холод, который нельзя было изгнать тем маленьким обогревателем, что отец добыл откуда-то из верхнего мира. Раф всегда был самым физически выносливым и здоровым из четверых. И самым тёплым. Поэтому по ночам он оказывался окружен братьями, облепившими его в бессознательном желании быть поближе к источнику тепла. А хилый и худой Дон, уже в пятый раз за зиму простуженный, подползал прямо под бок и утыкался носом куда-то в шею, обнимая слабыми руками. И Раф обнимал его в ответ и прижимал к себе сильнее, потому что чувствовал внутри, что если не сделает этого, то будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. Наверное, он всегда испытывал к нему странную нежность, позже причудливо перемешавшуюся с искренним восхищением перед его умом. Конечно, он вряд ли когда осмелится это выразить напрямую. Да и незачем. Более приземлённому и жесткому Рафаэлю всегда было проще принимать собственные тёмные порывы, особенно остро проявившиеся с началом полового созревания и первой весной, когда они все почувствовали, насколько сильно древние инстинкты довлеют над ними. У Рафа это проявилось наиболее ярко. Что же, наверное, не стоило удивляться, учитывая то, что он, наверное, всегда оставался в большей степени животным, чем все остальные. Как бы горько и противно ему самому ни было осознавать данный факт. И если у остальных это выражалось лишь повышенной агрессией и возбуждением, Рафаэль обнаружил, что у него это выливается в безумные вспышки ярости, а братья, попадавшие в поле зрения, воспринимаются лишь как соперники, которых нужно либо устранить либо… Кошмарность этих идей и заставляла Рафаэля пережидать брачный период в собственной спальне. И он как-то уже смирился с этим. Ему плевать, на самом деле, если он всё ещё способен вымещать свои желания на посторонних предметах и не трогать семью, а всё остальное время его особенности обеспечивают братьям защиту. Но вот Донателло — это другое. Страх потери разума для него, наверное, худшее наказание из всех, что можно придумать. Невозможность контролировать собственные действия пугала его настолько, что он, похоже, уже находится в панике. В таком отчаянии, что просил помощи у единственного, кому смог довериться. — Ты думаешь, что тебе действительно нужно будет делать то же, что и мне? — осторожно спросил Рафаэль, в глубине души всё же надеясь, что у Донни есть план, который не потребует необходимости отгораживаться от остальных. Но плана не было. Раф бросил под ноги давно истлевшую сигарету и припечатал её тяжёлым ботинком, слишком уж тщательно растаптывая окурок. Сознательно тянул время, собираясь с мыслями. Он всегда переживал это один, и регулярность повторения давала возможность тщательно подготовиться.

***

В спальне Донателло Раф бывал нечасто. Впрочем, как и сам хозяин. Основной обителью их гения была лаборатория, и вполне закономерно, что его в первую очередь искали и находили там. Иногда заснувшего прямо в рабочем кресле вместо нормальной постели. Но когда Донни попросил помочь подготовить лабораторию, Раф вытаращился на брата: — Ты серьёзно? Да ты разнесешь там всё своё драгоценное оборудование. В ответ на что теперь уже гораздо более нервничающий Дон заверял, что всё обдумал и пришел к выводу, что так будет лучше. Похоже, он сегодня обошелся без дряни, которую, оказывается, вкалывал себе на протяжении нескольких лет. Что и спровоцировало и возникшую невосприимчивость, и наступивший раньше срок гона. Теперь Раф заметил изменения в запахе брата, как только вошел. Он не мог это описать, но что-то заставило его сразу напрячься. Воздух в помещении сгустился, стал тяжёлым. Раф замер на пороге, непроизвольно вдохнул глубже, и едва подавил начавшее зарождаться где-то глубоко в глотке недовольное ворчание. Донателло точно так же застыл напротив. В позе было гораздо больше напряжения, чем обычно. Присутствие другого, столь явственно заявляющего о своем статусе, породило желание тут же показать наглецу его место. Пришлось помотать головой, повторить себе трижды, что это всего лишь Донателло, и он уж точно ни о чем не заявляет. Во всем виноваты ёбаные феромоны, а они не животные, чтобы вестись на эти штуки. По крайней мере, Дон уж точно не зверь. — Ну так, — кашлянув, начал Донателло и кивнул на пару коробок, — взгляни пожалуйста. Раф хмыкнул, склонившись к одной из коробок. — Ты уверен, что тебе стоит запереться на карантин? Вроде всё не так плохо пока… — Меня ещё не накрыло… Дня через два, боюсь, я начну лезть в драку. Я и так едва держусь сейчас. — А по тебе не скажешь. И всё же, ты не объяснил, почему лаборатория? Нахуя так заморачиваться? — Там… может, смогу отвлечься работой… Рафаэль поднял глаза на переминающегося с ноги на ногу брата, и, не выдержав, заржал. — Ты правда… Ох, Дон, ты своими мозгами с Майком обменялся? Если уж так, то тем более нет нужды запираться. Поработать он решил. — Не понимаю, что тут… — с промелькнувшей слишком явно угрозой в голосе почти прошипел Донателло. Раф, хохотнув ещё пару раз, даже не стал обращать внимания на агрессию. Он выпрямился, отпихнул ногой коробку, отчего та с шуршанием проехала по полу почти метр. — Знаешь что? Не еби мозг ни себе, ни другим. Оставайся тут. Если твоя нынешняя весна будет хоть малость похожа на то, что происходит со мной… Единственная работа, на которую ты будешь способен это прыганье на стены в перерывах между траханьем всего, что подвернется. И поверь, — он хмыкнул, — не думаю, что тебе будет в радость отмывать компьютер, стол и прочую херотень от всего, что ты на них спустишь. К счастью, в спальне действительно оказалось немного вещей, сколько-нибудь ценных. Также ему не пришлось долго убеждать Донателло переждать сезон в комнате. Однако в процессе недолгого спора выявилось то, что под влиянием гормонального взрыва их гений знатно так отупел, и логическая часть мозга явно начала ему отказывать. Зато упрямство и гонор выросли до небес, и Рафаэль едва удержался, чтобы не прописать знатную затрещину. Однако внезапно вспыхнувшая искра понимания быстро расставила всё по своим местам. Ну да, естественно, что Дон хотел скрыться в месте, которое было наиболее близко ему. На личной территории. Раф сам помнил, как старался сидеть в четырех стенах, куда не проникали посторонние запахи. Всё в спальне принадлежало только ему, и животное внутри удовлетворенно ворчало, когда он утыкался носом в покрытый пятнами матрас, сотрясаясь от очередного оргазма. Как назло, именно в эти мгновения затуманенный мозг немного прочищался (на весьма короткое время), и они отпечатывались в памяти слишком отчетливо. Но и этого было достаточно, чтобы, когда ежегодное безумие отступало, Раф некоторое время после ходил как в воду опущенный, чувствуя себя самым мерзким существом на земле. Уродом.

***

Массивная металлическая дверь захлопнулась. Донателло не особо аккуратно сбросил последнюю коробку, в которой были сложены какие-то книги, прямо себе под ноги и замер, словно ушёл в себя. Раф остановился чуть позади и смотрел, как брат с каждой секундой, похоже, напрягается всё сильнее — казалось, на плечи ему навалился невидимый груз, заставивший чуть ссутулиться. Вид Донателло — такого потерянного и явно не понимающего, что ему делать, отдался уколом сочувствия в сердце. Сочувствие, которое Рафаэль, однако, подавил. Дон сильный — выдержит. С большой долей вероятности всё пройдет намного мягче, чем тот себе вообразил, и в итоге Донни побудет лишь немного более раздражённым, чем обычно в этот период. Нет, нет, он определенно перестраховывается. Как, впрочем, и всегда. — Эй, — он неуклюже покрутился на месте, выискивая, куда пристроить старый принтер — нахера ему вообще это нужно было в спальне? — и, фыркнув, сгрузил ношу на ближайший стеллаж, впихнув поверх нескольких пухлых папок. — Кажется, это последнее. У тебя там теперь реально голые стены остались, так что можно не бояться ничего… непредвиденного. Так ведь, Дон? Дон? Брат, похоже, погрузился совсем глубоко в мысли, так как не отреагировал ни на реплику, ни на повторный оклик. Он застыл возле рабочего стола тёмной статуей, стоял, опустив голову так низко, что можно было подумать, гений повернул вспять некоторые аспекты мутации и снова научился прятать её в панцирь. Рафаэль с тяжёлым сердцем сделал пару шагов к Донателло. — Слушай… Даже если… — он замолк, обнаружив, что не может подобрать нужных слов. Даже если что? Даже если это не будет так, как это проходит у Рафа, то с какого хрена для Донни оно должно стать менее отвратительно? И менее тяжело. Если так подумать, то Раф — далеко не ровня Донателло. Раф давно смирился со своей сущностью. Для Донни же потеря контроля над ситуацией — сущая пытка. Как и то, что он превратится в одержимое похотью существо, способное кое-как мыслить лишь в короткие минуты между тем, как предательский организм восстановит уровень гормонов, и разум поглотит стремление подчинить, присвоить и выплеснуть. Легко ему сейчас сказать, что это не так страшно. Забыл, похоже, как сам подростком сходил с ума от страха перед самим собой и образами, которые возникали в голове? Да и сейчас Раф каждый год боится, потому как мысли никуда не делись. Спасает только надежда на то, что раз в прошлые разы ничего непоправимого не случилось, и раз он намерен оставаться под замком, то фантазии лишь останутся фантазиями жалкого животного. Рафаэль покачал головой, и хлопнул тяжелой ладонью по плечу Донателло, от чего тот вздрогнул, но Раф сжал пальцы, не давая ему отодвинуться. — Помнишь, что ты мне говорил? Это нужно просто пережить. Я до сих пор считаю фразу издевательской, но ты был как всегда прав тогда. Тут ничего другого не сделать, бро. Это просто наша говённая природа. Донателло в ответ лишь поморщился, и дёрнул плечом, сбрасывая с себя руку. А потом посмотрел на него. Снова взгляд как душевнобольного. Уголок рта пополз вверх, искажая знакомые черты кривой полуулыбкой-полуоскалом… Ужас ласково провёл ледяными пальцами по затылку. Тело дёрнулось, мышцы напряглись, однако бьющийся в ловушке разум сковал конечности канатом более прочным, чем он мог себе представить… Было уже поздно.

***

Они всегда хорошо ладили. Возможно, именно поэтому Рафаэль реагировал чуть запоздало — на секунду, когда Донателло бросился на него, сбивая с ног. Но секунды достаточно — Дон всегда был хорош в подсечках. Раф повалился на пол, приложившись затылком об острый угол какой-то хренотени. Удар высек искры перед глазами. Другая хренотень громко хрустнула под карапаксом, не выдержав веса сразу двух мутантов — Донателло навалился сверху. — Неужели ты до сих пор ничего не понял, Раф? — жарко выдохнул он ставшим гораздо ниже голосом. Глаза, ставшие почти чёрными от расширившихся зрачков, странно блестели. — Ты правда ничего не видишь или предпочитаешь не замечать? Они замерли на одно бесконечное мгновение. Раф вглядывался в лицо брата, теперь искажённое полным страдания оскалом. В тёмных глазах остатки разума таяли за так знакомой пеленой ярости, смешанной с вожделением и гневом. Так похоже на него. И так непохоже на Донателло, которого он знает. В спёртом воздухе лаборатории тяжелое дыхание оглушало. Что-то надсадно пищало в ушах, звук делался всё выше и выше и вдруг прервался. И в этот момент лопнули невидимые вожжи, сдерживающие Рафаэля. Внутри что-то взорвалось, и он, взревев, схватил обезумевшего брата. Один рывок — и теперь Дон распластался под ним, прижатый к бетонному полу лаборатории. — Единственное, что я замечаю, так это то, что ты съехал с катушек, Дон, — низко наклонившись, зарычал он ему в лицо. Гнев клокотал в нём. Брат пах как заявляющий о своем статусе самец, и Рафаэль, даже с не вступившим в полную силу гормональным всплеском, ощущал острое желание физически поставить зарвавшегося ублюдка на место. Единственное, что сдерживало от мордобоя — это то, что противником был Донателло. Дон под ним дёрнулся, прошипел малоразличимое ругательство, впился длинными пальцами в запястье Рафаэля. — Ты никогда не спрашивал себя, отчего Лео с Майки переживают сезон не так мучительно, а? — глаза у Донателло лихорадочно блестели, он заёрзал под ним, прижимаясь слишком тесно, так, что от движения по телу Рафаэля прошла дрожь. — Ты думаешь, что один такой? Скажи, что происходит в это время у тебя в голове, когда ты сидишь в своей комнате совершенно один? Какие картинки мелькают перед глазами? Что? Откуда он знает? Раф никому не рассказывал, что конкретно творится у него в голове. На каких мыслях он ловит себя в краткие минуты просветления, и какие образы преследуют его много после, заставляя внутренности сжиматься от отвращения. Он толкается бёдрами. По загривку током пробегает дрожь, с губ срывается низкий стон. Он хватает его, заставляет развести ноги шире, когда наращивает темп. Двигается резче и быстрее, погружаясь на всю длину, чувствует, как напрягается тело под ним. И без того тугие стенки плоти сильнее обхватывают член, даря ещё большее, болезненно-сладкое удовольствие… От мелькнувшей перед глазами сцены жаркая волна прошла по телу, ударила прямо в пах, там, где под нижними сегментами пластрона начало надсадно ныть. Раф сглотнул, отгоняя подальше всколыхнувшиеся постыдные воспоминания, облизнул пересохшие губы, пытаясь не обращать внимания на то, что он чувствовал, как Дон, кажется, слишком сильно прижался к бедру. Хватка чужих пальцев на запястье стала ещё крепче. — Ты бредишь, — процедил он, стараясь держать голос ровным и не встречаться с Донателло взглядом. — Слушай внимательно, спермотоксикозник херов. Я сейчас тебя отведу в комнату и запру там, где в тишине и покое ты будешь надрачивать в свое удовольствие и не ебать мне мозги, ясно? — он был готов подняться, однако Донателло с неожиданной силой дёрнул его на себя и впечатался в губы жёстким, болезненным поцелуем. Дыхание перехватило, сердце начало колотиться так, что он ощущал пульс в висках. Рука брата переместилась ему на затылок, надавила, заставив голову опуститься сильнее. Внутри вспыхнуло отвращение, и он захрипел, когда чужой язык — горячий и гладкий — коснулся его собственного. Вторая рука Донателло наконец отпустила запястье и скользнула вниз. Пальцы пробежались по пластрону. От прикосновения Рафаэля снова дёрнуло, и паника, сковавшая его, навалилась сильнее, когда он почувствовал, как ладонь скользнула между прижатыми друг к другу телами и остановилась прямо там, где под нижними сегментами пластрона стремительно набухающий вопреки всему здравому смыслу член, просился наружу. — Ты тоже этого хочешь, правда ведь? — прошептал Донателло ему в губы, а потом надавил на выпуклость в паху, провёл плотно прижатой ладонью вверх-вниз, вызывая у Рафаэля желание толкнуться бедрами навстречу. Отвращение в голове Рафаэля билось с нарастающим возбуждением в теле. Всё, что происходило сейчас — прижатый к полу Донателло, шепчущий странные фразы в то время, как рука поглаживает просящийся наружу член — всё это было как одна из больных картин, рождающихся в одурманенном гормонами мозге. Дурной сон, внезапно превратившийся в реальность. Ублюдочные фантазии урода, ведомого лишь животными порывами — вот что это. Но на мгновение, на краткий миг стало любопытно — насколько фантазии могут совпасть с реальностью? Внизу живота огнем горело, и он едва сдерживался, чтобы не позволить прикосновениям Дона — всегда таким аккуратным, осторожным, почти нежным — добиться цели. — Это аморально, — наконец сумел выдавить из себя Рафаэль, и его губы мазнули по более тонким губам брата. На этот раз контакт не вызвал отторжения, только лишь усилил позыв впиться в них, укусить, смять своими. Узнать, каково будет чувствовать их на себе вживую. — Противоестественно. — Само наше существование противоестественно, Рафаэль, — Дон посмотрел на него долгим горящим взглядом. — Послушай меня, — зашептал брат. — Глупо бежать от этого. Так же как глупо мучить себя и… — он на секунду прервался, — …и других, цепляться за шаткие моральные принципы, которые изначально мало применимы к таким, как мы. Нас влечёт друг к другу неспроста. Так же, как и неспроста возникают эти мысли о возможной близости в моменты, когда тело слишком ярко реагирует на все раздражители. Это, — он надавил на выпуклость, там, где костная броня скрывала под собой набухшую эрекцию. Рафаэль стиснул зубы, подавил едва не вырвавшийся на волю стон. — Это совершенно естесственно. И это доказывает, что я не ошибаюсь насчет тебя. Ты единственный, кто до сих пор пытается сопротивляться и отрицать свою природу. Пытка была невыносимой, а мысль о том, чтобы ощутить наконец что-то похожее на реальную близость, маячащая где-то на грани сознания, постепенно, под воздействием дьявольских речей Донни — всегда такого чуткого, знающего, горячо любимого — затмевала собой вопль сознания о том, что это неправильно, и что сам Донателло не отдаёт себе отчёт. Мучительно застонав сквозь сжатые зубы, он позволил изнывающему члену выскользнуть наружу. Туда, где его уже ждали чужие пальцы. Донателло, жарко вздохнув, обхватил ноющий ствол и медленно провёл вверх. Раф, не в силах смотреть, зажмурился и ткнулся носом Донни в шею. Запах его кожи, смешанный с горьковатым мускусом, характерным для сезона размножения, заполнил лёгкие. Однако теперь вместо агрессии, он лишь напустил дополнительного тумана в голову, окончательно застлавшего собой всё, кроме нарастающей с каждым движением похоти. Рыкнув, Раф подался бедрами навстречу ласкающей ладони. Его собственная рука, оказавшаяся у колена Донателло, поползла вверх, чтобы нащупать через ткань явный признак возбуждения самого Донни. Он провел по натянувшей ткань выпуклости пальцем, получил незамедлительную реакцию в виде острого вздоха и тут же, удовлетворённо рыкнув, прикусил зубами шею. Шумно сглотнув, не глядя попытался расстегнуть пуговицу у брата на штанах непослушными пальцами. Донателло под ним заёрзал, лишь распаляя желание. Прижался теснее, прильнул пластроном к пластрону Рафа, так плотно, что тот ощутил вибрацию, когда Дон издал негромкий рокот, тут же встреченный ответным, более низким ворчанием, клокочущим в горле Рафаэля, который уже пытался стянуть раздражающую ткань. Донателло приподнялся, насколько мог, давая больше пространства для манипуляций и тихо ахнул, почувствовал, как Рафаэль, лишь чуть задев его член, провёл рукой ниже, обхватил пальцами основание хвоста и сжал. — Ра-аф!.. — простонал Донатело. Звук собственного имени заставил окончательно потерявшего контроль Рафа растянуть губы в оскале, и начать активнее творить с хвостом брата нечто, очень напоминающее то, что делал с его членом Дон. Движения становились быстрее, воздух сгущался, пропитывался мускусом, тяжелел и опьянял. Они больше не сдерживали низких стонов, и Раф уже не без удовольствия, проводил языком по особо чувствительному месту на шее брата, вызывая у того больше ответных фрикций. Удовольствие, доселе неизвестное, пульсировало где-то между прижатыми друг к другу телами, искрило на кончиках пальцев, проходящихся по особо чувствительной коже у самого основания панциря, пробивало током от чужих прикосновений к самому естеству. Манило и накрывало, заставляя ласкать друг друга всё быстрее, пока, наконец, не взорвалось ослепительной белой вспышкой, на миг оглушив, чтобы потом излиться горячим, остро пахнущим семенем. Рафаэль обнаружил себя, навалившимся на тяжело дышащего брата. Штаны были спущены, и уже обмякший член стремительно уменьшался в размерах, чтобы снова надёжно спрятаться в полагающемся для этого месте. Сердцебиение приходило в норму, замедлялось, и с каждым ударом накатывало осознание произошедшего. Он посмотрел в лицо Донателло, который лениво следил за его реакцией из-под полуопущенных век, а потом, заметив повышенное внимание, улыбнулся. — Ну вот, я же говорил, — тихо произнес он, и поёрзал под ним, явно намекая, чтобы Рафаэль перестал наваливаться. — А от этого и правда мозги прочистились, — спустя секунду добавил он, с явно слышимой ноткой триумфа. Рафаэль смотрел на абсолютно спокойного и, кажется, даже счастливого брата, но сам никакого восторга не испытывал. Этот ублюдок… Этот говнюк, выходит, специально затащил его сюда, чтобы… Он поднялся, медленно, словно в полусне, неуклюже подтянул штаны, едва не сблевав от отвращения, когда внутренней стороны бедра коснулась прохладная, липкая от спермы ткань. Внимательно, словно впервые, посмотрел на свои руки — широкие трёхпалые ладони, маркированные мозолями и шрамами, до боли знакомые и… Что он ими вытворял? Что они вдвоём натворили?

***

Он пил. Жадно, давясь и обжигаясь, заливал в себя большими глотками. Чтобы было эффективнее — запрокинул голову. Подействовало — с этим движением он бросил себя в воронку. Трещина, пересекающая потолок, закружилась вместе с ним, завертелась быстрее, набирая обороты, и поднималась, пока по затылку его не шарахнуло чем-то твёрдым. Жаркая волна прошлась по телу, от желудка вверх поднялся пульсирующий комок. Он захлебнулся и закашлялся. Гладкое стекло выскользнуло из пальцев, полетело вниз, отскочило от пола, разнося по помещению убийственный звон, однако не разбилось. Горло будто сдавило удавкой, не давая доступа воздуху. Тело само перевернулось набок, и глотку в очередной раз обожгло алкоголем. Он каким-то чудом умудрился опереться коленом о землю, пока, корчась, извергал из себя весь тот виски, что потребил за последние пару часов. Вонючая лужа расползалась под ним, а внутри, в кратких моментах между спазмами, расползались воспоминания. Чужие губы где-то на шее. Он кусает плечо, стискивает зубы. В горле рождается низкий удовлетворённый рокот, на языке расползается сладко-металлический вкус. Ответный полустон-полувздох бьёт по нервам, разливает медленно раскручивающееся удовольствие внизу живота, и ниже, там, где его горящий член крепко сжимают длинные умелые пальцы. Какая же срань, что их тоже нельзя выблевать. Наверное, смердели бы не хуже. Новый мучительный приступ скрутил тело, однако внутри уже было пусто, и единственное, что Рафаэль смог сделать — это сплюнуть вязкую, отдающую желчью, слюну. В глазах всё плыло. Зрение с трудом сфокусировалось на чем-то… Покрытые тёмно-зелёной кожей уродливые пальцы с плоскими ногтями. Кое-где на костяшках плоть лопнула, кровь запеклась по краям, собралась там мерзкими бурыми комками. Он сжал кулак. Кожа натянулась, лёгкое жжение ударило прямо в затуманенный алкоголем мозг. Сплюнув, он фыркнул. Огляделся, чуть покачнувшись и едва не угодив в лужу, что только что наблевал. В горле начало мерзко першить. Нужно было срочно что-то выпить. Наполовину пустая бутылка лежала в паре шагов. Повезло, что уцелела, однако немного виски всё же пролилось. Ничего, ему хватит. Он поднёс бутылку ближе к лицу, встряхнул, отчего жидкий янтарь внутри закружился: то ласково прижимался к стенкам прозрачной тюрьмы, то отхлынывал от них. Стекло приятно холодило пальцы, которые удобно легли на гладкое вытянутое горлышко. Он смыкает веки сильнее, отчего в темноте начинают расцветать алые звёзды. Рваное дыхание опаляет скулу. Пальцы, до этого застывшие мёртвой хваткой, скользят вниз. Грубые, жесткие, покрытые мозолями, сейчас они невероятно чувствительны. Ему не нужны глаза — он и так видит очертания чужих, но таких родных чешуек на плече. Почти сгладившиеся края уродливого застарелого шрама на предплечье — белёсого, почти светящегося на фоне оливковой кожи. Чертыхнувшись, он приложился к горлышку, сделал большой глоток. Виски огнём обжёг язык, заставив его онеметь. Навстречу тут же поднялась волна тошноты, но Раф усилием воли её подавил, и проглотил, буквально продавив алкоголь вниз по горлу. В груди опять стало больно гореть. Отвратительная смесь бурлила и плескалась в нём, как виски в бутылке. Стыд поднимался, смешивался с воспоминаниями и обжигал, давил на глаза изнутри. И одновременно стекал по позвоночнику вниз, превращаясь в тяжёлый комок, обволакивающий внутренности, плавящий их, переплавляющий оставшуюся волю в тёмное желание. Тело под ним — живое, податливое. Жаждущее. Он повторяет этот ритуал уже… несчётное количество раз, наверное. И каждый из них зарекается, что больше ни за что, и никогда не повторит. И каждый раз он срывается, и обнаруживает себя в объятьях брата, приносящих краткий покой лишь для того, чтобы потом его заместило всё большее отвращение. И каждый раз он будет отводить глаза, когда вдруг заметит, как Леонардо чересчур долго задерживает руку на плече Майки и смотрит на него тем же взглядом, который Рафаэль видит в зеркале каждый день. Почему же они все такие… …уроды?