Полупортрет

Драгоценная моя, я тебя так сильно люблю! Спасибо, что предала меня.

– Мама! Его визг отдается звоном крови в ушах. Девушка почувствовала всем телом напряжение от предстоящего диалога, даже рука с кистью дрогнула, но картину не испортила. Этот тон – предвестник великого скандала, от которого невозможно спрятаться. Как очевидно и предсказуемо. Мальчишка все-таки увидел квитанцию. Она ощущает вибрацию дома от его быстрых шагов, слышит его нервное и взбешенное дыхание, видит гнев на плавном лице ребенка, который в скором времени распахнет дверь, ударив ручкой по светлым обоям, в ее мастерскую. Вопрос лишь во времени, когда начнется огненный торнадо. Закрывать комнату на ключ не имеет смысла, для него нет ничего невозможного. Виски уже стягивает от предстоящей проблемы. О ч е р е д н о й, почти вошедшей в ранг «привычные издержки». Девушка прервала свою работу, отложив кисть и откинувшись на стуле. Она скрестила руки на груди, мысленно ведя счет. Поскольку этот крик был откуда-то сверху, значит он должен прибежать в течение двух минут. Прислушиваясь к наэлектризованной тишине, девушка услышала приближающиеся шаги. Бег. Она чувствует негодование через этот топот. Паренек уже спустился со второго этажа, теперь направляется к ней. Осталась минута, но художница спокойна, только руки слегка похолодели от головной боли. Дыхание замедляется, когда осталось меньше 30 секунд. Органы обдало морозцем, они покрылись легкими иголками инея. Можно уже почувствовать пыхтение и ярость, которая вскоре приобретает какую-то плотность и очертание. По шагам хозяйка дома поняла, что мальчик будет кричать долго и громко. Слишком громко он стучит. Только женщина успевает досчитать до нуля – дверь со всей силы распахивается, громко ударяясь ручкой об стену. Как предсказуемо. Дама не спешит оборачиваться, делая вид, что продолжает работать. Глупо надеется на то, что этот ярковолосый парнишка оставит ее, работающую кормилицу, в покое. Он слишком эгоистичен для такого. Краем глаза замечает фигуру в ультрамариновой рубашке, которая застыла в проеме, выжидающе глядя на одинокую хозяйку комнаты. Ха, одинокую. Это слово совершенно не подходит для нее. Девушка со спокойным выражением лица оборачивается, встретившись с вьющимся блондином. Оценив вздымающиеся крылья носа, дрожащие кулаки с белыми костяшками и разъяренный ядовито-зеленый взгляд, художница поняла, что сожитель будет вести д о л г у ю триаду. Видит, как рвано вздымается его грудь – от того, что запыхался, или от негодования? – и ждет. Раз этот мальчишка пришел первым, значит ему есть, что сказать…или высказать. Зеленоглазый должен первым начать. А пока он там раздумывает самые обидные выражения, темноволосая будет разглядывать его, свое маленькое творение. Тон кожи получился ровный, живой, отдающий розовым персиком…или абрикосом. Хорошо передана структура, плотность, светотень, даже можно увидеть микрородинки, если фанатично вглядываться. Цвет волнистых волос не выглядит особо натурально, все-таки таких солнечно-белокурых блондинов в природе вряд ли существует, зато каждый локон прекрасно написан, даже виден блеск от света, словно он покрыт шелком. Нет ощущения недоделанности или искусственности. – Как это понимать? – низко, переводя дыхание, спросил мальчишка, стараясь сломать невидимую стену пофигизма художницы. Все-таки цвет глаз получился максимально фантастичным, совершенно ведьминским и ни разу не похожим на настоящий. Радужка не может так сильно выделяться на общем фоне, словно ее покрыли люминисцентным пигментом. Но эффект образовался восхитительный, не зря она так долго трудилась над бликами в глазах и узорами в радужке. – Ты меня хочешь продать?! – в нежных, даже детских руках оказалась квитанция-договор о купле-продаже. Он чуть ли не тычет в нос хозяйке дома. Обычное официальное соглашение между художником и покупателем, ничего сверх удивительного. Как же очевидно. Девушка даже особо не парилась по поводу такого гневного взгляда. Она рассматривала не бумажку в дрожащих от злобы руках блондина с аккуратной прической, а его ладони. Кожа контрастировала с рубашкой, становясь совершенно кремовой. Кисти имеют соответствующий узор эпителиев, складки и трещинки на суставах пальцев смотрятся удивительно натурально. Художник даже может рассмотреть голубоватые вены под кожей. Прекрасная работа. – Я тебя спрашиваю! – он в два счета оказывается почти вплотную к шатенке. Возмущенно кричит, показывая свое нетерпение. Голос совсем звенит на высоких нотах. Кудрявый еще даже не успел сломаться, как бы не охрип. Зеленоглазый тычет в лицо женщине несчастную смятую со злости бумажку с печатью и подписью, с ее подписью. Если бы не его самообладание, то блондин сиюминутно разорвал этот проклятый договор! Кареглазая рассматривает его красноватое от негодования и сбившегося дыхания лицо. Ну, раз он сам подошел так близко, то почему бы и не воспользоваться возможностью? Крупные складки залегли в глабелле, создавая тень над глазами. Радужка будто светиться изнутри зеленым цветом. Только радужка, не создается эффекта кошачьего глаза, нет этого серебристого отблеска, не скрывается чернота зрачка. Она не может налюбоваться бровями. Они светлые, но не белесые. Наслаждается собственным трудом, каждым легким мазком, формой бровей, которая получилась почти симметричной. Смотрит, смотрит, а все равно не может насыться. Каждый раз художница замечает что-то новое, хотя знает свою работу наизусть. – Я тебя, блять, спрашиваю! – вскипел чайником мальчишка. Дрожит не только голос, но и тело от неудержимого гнева и обиды. Только жаль нежные черты внешности, что шли вразрез с язвительным характером. Мальчишка совсем не скупился на высокопарный мат, особенно когда был зол до красной пелены. И каждый раз ей, культурной даме, резали слух эти отвратительные паразиты, которые выедают в людях личность. – Что я говорила насчет этой гадости? – не смогла сдержать сталь в голосе хозяйка дома. Ее раздражало в нем, таком прекрасном и юном, эта паразитирующая человеческая шваль. Парень четко знает, что девушка ненавидит все эти громкие недокачества. Знает, поэтому специально пользуется, чтобы сделать максимально неприятно. Смотрит в зеленые глаза с заметным, но сдержанным раздражением, брови осуждающе хмурятся. Хотелось схватить его за края рубашки, вытрясти всю эту дурь, но каждый раз боится поранить, прекрасно зная, что зеленоглазый только на вид бойкий – даже борзый – на деле же он ужасно нежный и ласковый. Мальчик не тушуется под ее взглядом, хотя раньше этого хватало. Блондин любил поспорить, поругаться, выплеснуть негодования по любому поводу, даже самому мелкому. Раз в три дня – стабильность. Его максимум – неделя без скандалов. А потом такое бедствие устраивает, что месяц может не разговаривать. – Ты хочешь меня продать! – после паузы продолжил юноша, пару раз моргнув для того, чтобы убрать остатки совести и сожаления. – Я тебя чем-то не устраиваю?! Чем же?! Художник молчит, снова сделав безэмоциональное лицо. С ним нельзя много эмоций, может впитать совершенно не те, которые нужны. Жаль, что он не поймет, даже если шатенка скажет правду. Блондина создали изначально для покупки, на заказ. Его придется продать людям, которые уже несколько месяцев дожидаются свою «пока не завершенную» работу. – Чем же?! Рожей не вышел?! Характером?! – яд так и льется через эти угловатые тонкие губы. Девушка мысленно морщиться от когнитивного диссонанса. До сих пор в голове не укладывается такой характер с такой внешностью. В голосе слышится еле заметная обида. Юноша не любил, когда тема касалась его неидеального воспитания. «Гримаса гнева им совершенно не подходит.» – невольно задумывается создательница, посмотрев на красноватые от постоянных укусов губы. Совершенно не эстетично. – «Ему лучше улыбаться.» А ведь в основном мальчик послушный и милый. Только с ней. С другими у него появляется нарциссическое расстройство личности. Он только с ней готов общаться, быть нежным, остальные – чужаки, достойные только прохладной вежливости (да и то только из-за просьбы матери). – Чего молчишь?! – опять возмущается кудрявый, видя безучастность женщины. Ее молчание еще больше злит. – Я устал от твоего вечного молчания! От твоей безучастности! От твоего похуизма! – осуждения. Одни осуждения обиженного ребенка. Ну, все верно. Он и есть ребенок, даже не юноша. – Я уже не знаю, как должен извернуться, чтобы получить твою заботу! Неправда. Кареглазая всегда с ним нежна, когда паренек в нормальном состоянии. Она заботиться о нем с должной самоотдачей, даже особо не ругает! Разве не так должна себя вести любящая мать? Ах…да, «мать». Становится слегка печально от того, что зеленоглазый зависим от нее. Вначале воспринимал ее как мать, а потом…как свою. Вспомнить хотя бы тех бедняг, которые пытались флиртовать с ней. Какая их участь ждала…кто упал с лестницы, кто свихнулся, кто просто перестал приходить к ним в дом, боясь его как огня. Вначале зеленоглазый от обиды закрывался у себя, игнорировал обеспокоенную женщину, пытаясь тем самым сподвигнуть ее кинуть всех своих ухажеров от чувства вины. Возможно, это действовало какое-то время – эгоистичные парни уходили, т.к. им не давали должного внимания и самоотдачи. Потом, правда, эта тактика не работала. Сердце его художницы слишком огромное и многоуровневое: есть место для любви к сыну и к какому-то еще пареньку. Затем, когда его план перестал давать нужные плоды, малыш поменял «реквизит». Он запугивал тех неугодных, которые имели наглость позариться на святое. Паренек не убивает их, нет, они сами убегают из дома, сверкая пятками. Обычно он слушается маму – сидит у себя в комнате, но когда эти «гости» становятся слишком невоспитанными, он выходит из комнаты, пугая лишь своим существованием. И как она еще не прослыла на районе ведьмой? Из нее ужасная мать. Она не может понять, когда стала давать неправильное воспитание, раз из милого и нежного мальчика вырос жуткий собственник. Как мать не понимает, а как создатель точно знает каждую причину такого поведения своего труда. И от этого еще ужасней. Легче было делать вид, что ничего не понимаешь. Так меньше ответственности и угрызения совести. Циничный, грубый, язвительный с другими и слишком мягкий, нежный, ласковый и любящий с ней. Она его передержала. Писала иногда без какого-либо желания, без вдохновения и цели. Нельзя было так делать, но сроки поджимали и другие заказы получались криво. Ее спешность привела к такому результату, а переделывать свою лучшую работу, чтобы он полностью был покладистым рядом с другими…зачем? Главное, что он покорен ей, верно? – Я не нужен тебе, да?! – почти ударяет себя в грудь, взмахивает руками, еле сдерживая пламя гнева и обиды. – Тогда выкини! Выкини, как вещь! Как ненужную вещь! Хотя…блондин в последнее время стал слишком самовольным. Иногда стал пренебрегать просьбами хозяйки дома. Это порой так стало раздражать… Девушка просто боится, что он ослушается чего-то серьезного, из-за чего могут быть большие проблемы. – Давай, вперед! – улыбается как-то криво, кивает собственным словам, смотря в изнуренное лицо женщины. – Сделай так, выкинь меня! Сделай то, что у тебя лучше всего получается! Как ты постоянно выкидываешь мои чувства! – Боже, Арт… – устало-измученно, негромко протягивает на выдохе художница, наклоняя голову набок из-за ноющей шеи. Начала болеть голова от постоянных криков. Почему ее организм не может привыкнуть к таким изнуряющим скандалам? Было бы в разы легче. Девушка сдерживается, чтобы не положить руку на разгоряченный лоб, иначе Арт может глубоко обидеться. А обиженный может наворотить непоправимые глупости…или с собой, или с другими. – Что «Арт»?! И не говори, что я больной! Я не дурак, тоже много чего вижу! – начал пререкаться с ней взбудораженный мальчишка. – Давай потом поговорим на эту тему? – слабо улыбается, стараясь стать снова собой. Из них двоих именно хозяйка дома должна иметь стальные нервы. Она пытается хоть как-то смягчить углы этой ссоры, подавить конфликт и вернуться к нему, когда все остынут. Под «все» она имеет в виду только блондина напротив. Встает со стула, истончая ауру спокойствия и доброжелательности. Удаляется на какое-то расстояние, потом аккуратно и неспешно подходит к Арту, хочет незаметно выпроводить мальчишку с красным лицом из комнаты. Сейчас он не вменяем. Он смотрит максимально недоверчиво, ожидает от нее какого-то подвоха, опасности, хотя внутренне знает, что женщина никогда не сделает плохо…точно не ему. Нахмуренные неуверенностью глаза метаются то к лицу художницы, то к ее рукам, которые стараются коснуться его собственных. Хочется отпрянуть, не дать коснуться, но внутренне…Арт мечтал об этом. Паренек мог спокойно принять ее…объятие, рукопожатие, что-то другое?...но поступает, как истинный трус и пмс-ник. Пятиться назад, когда замечает приближение шатенки, которая не сводит с него внимательного взгляда. Ее беззлобная улыбка безжалостно рвет хрупкие нервы юнца, который ощущает если не страх, то сильную тревогу. Он боится разозлить маму, которая обычно всегда была сдержанна. Его органы сковывает легкий мандраж. Неизвестность намерений этой женщины пугает. Девушка хочет, чтобы зеленоглазый побыл один, без этой бумажки в руках. Конечно, он зол на нее и все такое, но это не повод изводить себя до лопнувших сосудов в глазах. Она ловит в его беглом взгляде и болезненно изогнутых бровях каплю сожаления. Такого детского-детского, прям как в их первую встречу. Легкий страх и море любопытства. Мальчишка почти сразу назвал ее мамой, абсолютно сразу узнал в ней свою создательницу. Импринтинг сработал отлично…только теперь немного видоизменился. Кареглазая не прерывает зрительный контакт, поскольку знает, что только таким образом может контролировать эмоции Арта. А сама старается максимально незаметно забрать злосчастную квитанцию, которая стала корнем всех сегодняшних бед. Она говорит что-то успокаивающее, чтобы пальцы зеленоглазого расслабились, иначе все выйдет из-под контроля. Почти получилось, осталось совсем немного… Хозяйка мастерской не понимает, как упустила тот момент, когда громкий крики исчезли и жестокие упреки перешли в удивительное спокойствие и тишину. Обычно их споры могли длиться часами – даже днями и неделями, а потом месячные бойкоты – а тут всего лишь какие-то жалкие пятьдесят три минуты. Это даже не стабильные два часа осуждения. – Да пошла ты нахуй! Очередной, но неожиданный визг заставляет ее сильно зажмуриться, чувствуя, как от этого высокого голоса сворачиваются барабанные перепонки. Если бы не общая моральная усталость, которая перешла и в физическую, то девушка закрыла бы многострадальные уши и закрылась в комнате для спасительного одиночества. Хотя она должна была привыкнуть к стабильности ее мальчика.

У него действительно звонкий голос.

В голосе слышится надрыв, даже какой-то слом, только не ясно…он сорвет голос от обиды и слез или от бешенства и злобы. Возможно, оба варианта правильные, поскольку его красивое лицо искажено – даже изуродовано – гримасой возмущения и осуждения. Казалось, парень всем своим нутром желал лично четвертовать слишком спокойную родительницу, которая так и не поняла, в каком месте смогла вызвать такой негатив. Или она что-то успела сказать(или промолчать не в нужном месте), или что-то сделала(или не сделала). Трудно так понять. Художница не помнит, что сказала, чтобы вызвать такую резко бурную реакцию у блондина. Она вообще редко следит за ходом скандала, поскольку заканчивается он исключительно одинаково – Арт ненавистно, со всей яростью портит ее следующие заказы и недоделанные работы, которые покоятся на столе. Эскизы безжалостно рвет, заливает бумагу для акварели и пастели грязной водой из стакана рядом, а масляные картины замазывает краской с растворителем, смазывая прорисованные контуры и создавая уродское месиво, ломает холсты. Ожесточенно, со всем ненавистным фанатизмом, совершенно бессовестно. Девушка спокойно – безэмоционально – смотрит на то, как подросток в очередной раз портит многодневные труды создательницы, будто хочет причинить максимальную боль. Она уже привыкла к этому блеску восхищения и восторга в ярких глазах мальчишки, когда тот ломает все созданное ею. Все равно сейчас остановить его невозможно. – Ублюдка! – опять переходить на высокочастотный визг, ненавистно скинув все со стола. Благо, там нет трудно отмываемых красок. – Ненавижу! – смотрит прямо в светло-карие глаза, излучая полную уверенность в собственных словах. И уходит, захлопнув за собой дверь, оставляя за собой звон стекл и треск досок. Оставшись одной, кареглазая устало выдыхает. В который раз. Смотрит на разбросанные инструменты на полу, на уничтоженные труды и будущие деньги и…понимает, что злиться просто нет сил. Это уже не первая выходка Арта, да и хозяйка дома не дура, понимает, что все это из-за ревности. Благо, он разрушает не так много, обычно после его «желания быть любимым» еще что-то можно исправить. Поэтому девушка поднимает каждую упавшую вещь, прибирается на столе, выкидывает полностью испорченные эскизы, чинит то, что еще может быть пригодным. Она не особо расстраивается, поскольку у каждого эскиза есть копия, а картины, вроде масла и акварели, спокойно можно исправить, когда подсохнет. Арт боится полностью перейти черту, поэтому всегда оставляет последние «вдохи жизни» для маминых проектов. Она слышит шаги сверху, сильный хлопок дверью. Блондин закрылся в своей комнате, значит его не будет слышно точно тройку дней. Хотя бы можно спокойно поработать, плюс, все равно придется переписывать картины, а то деньги кто-то в дом должен тащить.

***

Девушке становиться трудно дышать. Ее будто сковали в какой-то тугой кокон, предварительно положив сверху что-то тяжелое. Поднимается температура тела, становиться ужасно душно. Шатенка постепенно просыпается, сонно понимая, что на ней лежит кто-то, а не что-то. Поелозив на месте, она поняла, что ее руки находятся под покрывалом, на котором лежит…скорее, Арт. Она очень сильно вымоталась за сегодня(причем не ясна конкретная причина: то ли физически устала, то ли морально), поэтому раскрывать глаза и окончательно просыпаться совсем не хочется. Но даже с закрытыми глазами художница чувствует пристальный взгляд фигуры над ней. Это было немного странно, учитывая то, что женщина не привыкла быть в неведенье чего-либо. Заснуть обратно не получилось, но ее сознание еще продолжала преследовать легкая полудрема. Со временем она разобрала комплекцию Арта, став полностью уверенной в своих догадках. Беспокойство вовсе растворилось после этого факта. Дама смогла успокоить ритм сердца. Хозяйка дома ожидала дальнейших действий со стороны Арта, притворяясь спящей. Он часто приходил к ней, особенно после ссор. Просто молчал, наблюдая за ней, пока кареглазая спала. Как она это поняла? По открытому замку в двери. Художница стала закрываться, когда начала замечать утренние странности. Только шатенка никогда не скажет вслух, что видела маленькие пятна от оргазма на своей постели или на собственных пальцах. Совесть не позволит задать вопрос такому робкому Арту, который даже с утра всегда прекрасно выглядит. Сначала девушка пыталась убедить себя в том, что все это ее воображение, но раз в несколько недель на постели образовывались засохшие белесые капли. Она даже пыталась закрыться от самой себя, поскольку в голову пришла сумасшедшая теория о собственном лунатизме и совращении молодой картины, только все опять было разрушено. Причем удивительно случайно, даже до зубной боли клишировано. И теперь уже в течение месяца хозяйка комнаты подмечает ночные походы второго живого в этом доме. Такие непотребства с его стороны были очень редки, Арт просто наблюдал, гладил спящую – а иногда притворно спящую – целовал без сексуального намека, шептал свои переживания, внутренние метания. Шатенка слушала, делала собственные выводы, даже чем-то поддерживала – были моменты, когда паренек благодарил ее, как молчаливого и понимающего собеседника-психолога – а на утро этих ночных монологов будто не было. Арт вел себя совершенно привычно – приторно-сладко с остринкой лезвия – смотрел на художника влюбленными глазами, радовался и никогда не рассказывал о настоящих терзаниях. А она и не настаивала, будто боялась раскрыть саму себя. Девушка редко когда поднимала такие личные темы. Из нее просто отвратительный друг и психолог, кареглазая совсем не умеет давать хорошие советы, редко идет на отчаянные шаги. Собственная убогость каждый раз затягивается удавкой на шее после очередного желания стать взрослой и ответственной. Художница прекрасно знает, почему зеленоглазый пришел именно сегодня. Ушей касаются тихие, еле разборчивые всхлипы. Если бы не пара капель, упавших на щеки, то девушка даже не услышала бы их. Мальчик всегда плакал удивительно тихо и неосязаемо. Трудно было понять, плачет он или нет, поскольку нос не забивался от слез, сосуды в белках не лопались, а голос практически не менялся. Со стороны могло показаться, что из зеленых глаз капают не слезы, а обычная вода. – Арт? – притворно-сонливо спрашивает кареглазая, делая вид, что она только что проснулась. Женщина приподнимается на локтях, опирается спиной об плотную спинку кровати. Протирает глаза, смотря на темную фигуру. Его освещает только лампы из коридора через приоткрытую дверь. Все-таки блондин и сейчас с легкостью открыл этот замок. Для него нет трудности в этом, какой бы сложности он не был. Вопрос был во времени: не сегодня, так завтра, если не послезавтра, то через пару дней. Но Арт обязательно добьется своего. Кареглазая обеспокоенно разглядывает лицо мальчика, боясь лишний раз прикоснуться. Ребенок не отреагировал. Он не поднимал головы, не издавал звуков, будто боялся…или стыдился. Только создательница слишком хорошо знала Арта. Зеленоглазый точно плакал. Возможно, больше одеяло не становиться влажным от слез, да и худые плечи не вздымаются, но она точно знала, что он плачет. И это даже не восьмое чувство.

Такая щепетильная обстановка для них не впервой.

– Арт… – сглатывает дама, разглядывая парнишку, который продолжал смотреть на собственные кулаки. – Мальчик мой, что случилось? – наклоняет голову, спрашивая максимально мягко. Она старается даже как-то слабо улыбнуться, дабы подбодрить малыша, но тот лишь мотает головой. Этот жест ей трудно интерпретировать в какую-то фразу. Ей нужны слова. Шатенка сглатывает, понимая, что сон полностью пропал. Руки неспешно тянутся к ногам паренька, пока дама внимательно разглядывает его реакцию. Пальцы невесомо переплывают от голени к бедрам, а от них – к бокам. Ее целью является успокоить Арта, обнять и уложить обратно спать. Картинам сон не особо нужен, но его нескончаемая энергия приводит в негодность уже кареглазую из-за постоянного недосыпа и выдергивания из необходимого сна. – Расскажи мне, что тебя гложет, – тихо и аккуратно просит, стараясь заглянуть в глаза, ну, или заставить его посмотреть на нее. – А я придумаю, чем тебе помочь. Руки продолжают медленно двигаться к спине скрюченного, который мотает головой, сжимая кулаки. Обычно Арт всегда отвечает, значит…плачет. – Арт, пожалуйста, давай поговорим, – пытается вызвать к диалогу, пока кисти ложатся на лопатки, любяще поглаживая спину через рубашку. Раз он не хочет говорить, то пусть хотя бы чувствует себя защищенным без осуждения. Девушка аккуратно и нежно прижимает его к себе, чувствуя, как его кожа нагревается от нее. – Я здесь, я рядом и никуда не уйду. Ты под защитой, любим. Все прекрасно. – ласковый голос должен успокоить Арта, как и поглаживания мягких кудряшек. Малыш не выдерживает щемящего чувства от этой теплоты. Блондина начинает слегка потрясывать. Он оказывает сопротивление, не хочет касаться головой груди кареглазой, которая не особо-то его и заставляет. – Арт, ты же меня знаешь…я готова помочь, если ты хочешь. – кареглазая чувствует эту тишину всем телом. Она давит на барабанные перепонки. Под пальцами мелко вздрагивает парнишка, который в очередной раз мотает головой. Она знает, почему он пришел сегодня. Опять вскрыл замок и пришел не для того, чтобы наблюдать или вести одинокий монолог. Его приход был предрешен еще днем, когда разъяренный и возмущенный «предательством» Арт помчался к ней с запиской. Так всегда происходит, поэтому девушка даже не удивилась его появлению. – Арт, ты должен говорить. Я не обладаю телепатией, мне нужны слова, чтобы я могла тебе помочь. – в спокойном – почти будничным и уставшим голосом – тоне говорит шатенка, медленно перебирая кудрявые волосы. «Если бы хотела, чтобы ты молчал, я бы не создавала тебе язык.» – подмечает про себя, продолжая успокаивающие движения, которые пока совершенно не помогают. Художница действительно волнуется, когда касается Арта. Он хрупкий, дама не знает…какое нажатие парень может вытерпеть, пока не порвется гибкий корпус. Кареглазая знает, что внешность у него отличается от человеческой, она слишком яркая и нежная. Догадывается, что под одеждой и кожей либо полость, либо какой-то наполнитель. Его внутренний мир состоит не из органов и крови, Арту не требуется пища, воздух, вода. Вместо них – масляная краска и умелые руки создателя. Женщина вопросительно смотрит на поникшую макушку, пока блондин нервозно хвастается за ее футболку. Он слегка тянет ткань вниз. Жест почти кричащий, умоляющий и…виноватый? – Прости. – голос ломким, звонкий, но какой-то полупрозрачный. Он разрезает тишину лишь на мгновение, а потом снова в нее погружается. – Тебе не за что извиняться. – после паузы говорит художница, хотя прекрасно знает, за что конкретно Арт извиняется. Она всегда знала, за что парень извиняется перед ней. Мальчик качнул головой, сильнее стискивая дрожащие кулаки. Невольно кареглазая сравнила его действия как…альпиниста, который вот-вот сорвется вниз. Хватается из последних сил, фанатично молит о помощи…похоже, правда? Арт после долгого молчания, пока хозяйка комнаты лениво разглядывала помещение, двинулся вперед, прикоснувшись лбом женского плеча. Кареглазая перевела на него взгляд, ожидая продолжения его монолога, но этого не произошло. Она слабо улыбнулась, разглядывая макушку и часть лица с открытым глазом. Прям как в детстве, когда мальчик боялся остаться один. Он все боялся, что его украдут. Это мило, действительно мило. До скрежета в душе. – Прости меня, пожалуйста, прости. – снова повторяет Арт, жмурясь. Водные слезы быстро создали пару пятен на кофте. Когда зеленоглазый плачет, то он плачет или очень много, или слишком мало. Сейчас же вода капает нескончаемым потоком, будто водопад. «А ведь завтра даже и намека не будет. Пятна высохнут, а Арт совершенно не изменится.» - задумчиво проговорила про себя художница, вспоминая прошлые ночные посиделки. – Я опять все сломал. Прости, – наконец объясняет причину извинений зеленоглазый, сильнее прижимаясь лицом к плечу. Дама лишь понимающе вздыхает, продолжая перебирать локоны ребенка. – Я…не хотел тебя рассердить, прости. – Я не сержусь, Арт. – с мягкой улыбкой негромко отвечает дама в самое ухо зеленоглазого, который продолжает вжиматься в нее, как в свое единственное спасение. – Я не хотел их ломать…п-правда. – срывается на шепот Арт, ритмично качая головой. Он повторял эту фразу как какую-то молитву, хотя совсем не верил в бога. – Я знаю, Арт. Я знаю, – неспешно проговаривает каждую фразу дама, поцеловав парнишку в макушку. Она успокаивает его, прислушиваясь к собственному сердцебиению и дыханию…у него этих черт нет. Кареглазая прекрасно знает, что именно этого хотел кудрявый. Он хотел сломать любой труд шатенки, который мог когда-нибудь в перспективе стать таким же живым. – Я же не ругаю тебя, не злюсь. – хотя стоило бы. Зеленоглазый совсем от рук отбился. Порой руки опускаются начать все заново, но нужно. Каждый чертов раз нужно пересилить себя. Между ними виснет молчание, которое часто рушиться лихорадочным сожалеющим шепотом и слезами Арта, а также сердцебиением и сухим дыханием его хозяйки. У обоих нет каких-то определенных мыслей, у кареглазой уж точно. Они будто плывут в невесомости, совершенно не представляя дальнейшие действия. – Я пытаюсь быть всем для тебя! – из вязкой задумчивости ее выводит крик Арта, который только-только перестал рыдать. Шатенка опять пропустила тот момент, когда молчание и сожаление перешло в упреки и громкий шепот. – Как ты этого не понимаешь?! – его руки переместились с талии на грудь, сильно сжимая и оттягивая ткань футболки на себя. В голосе слишком много обиды и упрека. Режет женский слух. Дама перестает гладить ребенка, внимательно смотря на его выражение лица, которое скрывается в сумраке, но не убирает ладонь с мягкой макушки. – Я весь твой, весь! – опять слабо кричит. – Все готов сделать, а ты хочешь меня продать… Это больно! Чертовски больно! – слабо встряхивает художника, но не сдвигает с места. – Это больно, хоть у меня нет души! Ее брови болезненно хмурятся. Почему Арт опять начал эту тему, будто только о ней можно говорить. Шатенка не любила мусолить ее, мальчишка вечно задевал сам себя своей «нечеловечностью», хотя прекрасно понимает, что ему это причиняет боль. – Я тебе не нужен, да? Противен? Я твоя неудача?! – голос становиться выше, срываясь от фальцета. – Хватит нести чушь, – сурово цедит кареглазая, хмуря взгляд. Она одним движением встряхивает Арта, крепко схватившись за его плечи. – Приди в себя, Арт. Ты сейчас в психологической неустойчивости. – говорит, смотря в растерянные глаза. Он будто снова побледнел, из глаз перестала стекать вода. Зеленоглазый удивленно-напугано уставился в недовольное лицо создательницы, которая всем своим существом распространяла силу и неприступность. Против такой шатенки он не имел возможности сопротивляться. – Как же мне надоела твоя фальшивая обеспокоенность! – после небольшой заминки рычит Арт, образуя раздраженный оскал. Блондин удивительно быстро сменился в лице. – Уже тошнит от нее! – его слабость перешла в новую стадию, стадию гнева. – Ненавижу тебя! – бросает с остервенением, сверкая взглядом и оскалом. И ц е л у е т. Так всегда происходит. Шатенка даже не удивляется и не дергается от такого порыва Арта, спокойно давая чужим губам накрывать собственные. Простое касание, не слишком интимно, но оно означает поразительно много для этого малыша с биполярным расстройством. Кареглазая смотрит на зажмуренное лицо Арта, словно тот ожидает удара, чувствуя теплые и сухие губы на себе, пока ребенок сильно-сильно прижимается к желанному телу. Блондин – не человек, его губы более плотные и жесткие, чем у людей. Но от этой маленькой проблемки…не менее притягательные и податливые. Он ее убивает своей ненормальной нежностью. Шатенка проговаривает про себя то, что чувствует на данный момент. Сейчас ее помутневшие мозги вовсе не хотят работать, Арт будто заполняет собой все пустоты в кареглазой. Простое, почти платоническое касание никогда не заходит дальше положенного. Зеленоглазый всегда знает черту, которую нельзя переходить. – Я люблю тебя, мама. – отстраняется, смотря куда-то ей в ключицу. Возможно, это чувство стыда, но художница сомневается. Довольная улыбка выдает его с потрохами. От последней фразы внутренности художницы леденеют. Ее кости трещат, будто женщину положили под многотонный пресс. Легкие сжимаются, будто она сейчас находиться в Марианской впадине без подводной лодки. Предательски натягиваются мышцы, почти сводя судорогой, а нервные окончания становятся слишком чувствительными. Она горит. – И я убью каждого, кто заберет меня у тебя. – и смотрит яркими глазами на создательницу. В мимике полная решимость, которая ломает последние крохи фундамента в дамской душе. Как же низко и убого. Каркас, который так долго выстраивала в себе шатенка, раскрошился на кривые осколки лишь от его сверкающих глаз, поджатых детских губ и взрослой уверенности в словах. Какая же она ведомая! – А зачем? – спрашивает спокойно, с легкой полуулыбкой, держа лицо Арта в ладонях. Мальчик мгновенно кладет на ее руки свои, мягко сжимает. Взглядом он будто поглощает ее лицо и не может насытиться. – Если ты себя испортишь, то я тебя накажу, – тихо, но уверенно цедит через зубы художница, смотря в зеленые глаза, в которых на секунду появляется страх. – Ты меня понял? – с нажимом интересуется шатенка, хотя в тоне нет и намека на то, что она потерпит неповиновение. Арт умный. Он все понимает, поэтому несколько раз кивает, сглатывая. На его действие шатенка заметно светлеет, проходит это угрожающее наваждение. – Вот молодец, – приторно-ласково протягивает, улыбаясь. – Я тебя так люблю. – прижимает к себе, обнимая. Она снова ложиться на подушку, чувствуя постепенно нарастающую усталость. Кареглазая чувствует, как под руками маленькое тельце натягивается струной, пальцы сильнее сжимают ткань. – Любишь? – сипло, словно не веря, переспрашивает Арт. Широко открытыми глазами он снова смотрит на создательницу, ожидая ее окончательного вердикта. Как художница может отказать этому детскому выражению лица? Такому невинному и зефирному мальчику. Его внешность – лучшая ее работа, выше всяких похвал. Вместо ответа хозяйка комнаты приглаживает золотисто-охровые волосы, второй рукой приобнимая талию. Ее взгляд становиться таким любящим, что Арт пугливо отстраняется, но не может отодвинуться из-за хватки женщины. Это даже немного умиляет. – А как ты думаешь? – с игристой ноткой интересуется создательница. Только по ее улыбке сразу понятно все. Арт криво улыбается, чуть ли не плача от счастья. Он готов прям здесь умереть от этих слов, которые ждал больше жизни. Блондин крепко-крепко обнимает кареглазую, прижимается лицом к груди, блаженно трется щекой и вдыхает человеческий запах, нагреваясь от ее тела. – Люблю. Люблю, люблю, люблю. – и повторяет эту фразу, как заклинание. Голос ласковый-ласковый, словно медом намазан. Девушка лишь улыбается, чувствуя разливающееся тепло, и продолжает гладить ребенка. – Я так рад, я так рад! – тон переходит на радостный писк. – Я все сделаю, я исправлюсь, только не продавай меня, – опять вернулся к старой теме Арт, погрустнев. Голос снова умоляющий, пробивающий на жалость. – Я же убью каждого, сведу с ума, сломаю кости, размельчу! Мне никто не нужен, кроме тебя! – жмуриться, ненавистно мотает головой, сжимая кольцо рук сильнее. Очередной гнев. – Как ты это не поймешь?! – и злостно глядит в любимые глаза, хмуря брови. Шатенка смотрит на это недовольное лицо, не выражая никаких эмоций. Она думает, какая тактика будет лучше по отношению к нестабильному Арту. – А с чего ты взял, что я не понимаю? – делает непонимающее лицо, надеясь, что этой фразы будет достаточно. Но после недоверчивой хмурости детского лица понимает, что зеленоглазый не верит. – Я знаю, что ты меня любишь, и это взаимно. – выдохнув, объясняет шатенка. Художница почти не соврала. Сейчас истина не принесет должного результата, это может испортить Арта. Она погладила щеку засиявшего блондина, мягко улыбаясь. Ребенок счастливо заулыбался, мило жмурясь. Зеленоглазый добился того, что так хотел! – Я так рад, мама! – пищит малыш, снова сухо целуя в губы, изогнутые в улыбке. Теперь он задерживается дольше на них, наслаждаясь моментом сполна. Зарывается в грудь создательницы, не переставая счастливо лыбиться. – Я тебя так люблю, – шатенка улыбается, чувствуя на душе и тяжесть, и облегчение. Она наблюдает за счастливым ребенком, но понимает, что с завтрашнего дня начнутся огромные проблемы. – Убью любого, кто тронет тебя. – в детской манере сонно шепчет мальчик, закрывая глаза. Художница ничего не говорит, продолжая плавно гладить блондина по плотной коже через жестковатую рубашку и ожидая, когда он уснет. Смотрит на потолок и думает, что делать дальше. Арт может быть безжалостным, он точно убьет своего покупателя…так жаль, у него прекрасные дети. Убьет отца, а после преспокойно постучится к ней в дом, миленько улыбаясь и сверкая зелеными глазками. Сядет с ней пить чай, будто не убивал никого. Эта детская посредственность сводит руки. Ей, собственно, плевать, что будет с клиентами после покупки ее работы с манией, главное она получит деньги за нее. Может…так и делать? Продавать Арта, и он будет убивать покупателей, а после блондин вернется к ней. И включить на повторе. Этот бесчеловечный план должен много денег принести. Кареглазая снова взглянула на спящего, хотя знает, что картине сон совершенно не нужен. Любовь Арта умеет выводить из себя, а также из ума. Он порой теряет грань дозволенного, упиваясь своей собственностью. Искоренить эту дурь из него совсем не получилось. Они запутались. Серьезно так, в собственном лабиринте. Это мерзко осознавать, но художница понимает, что Арт имеет эфемерную власть над ней. Невидимыми цепями окутывает ее своей любовью и заботой, надевает замки объятьями и нежностью и выкидывает ключи детскими поцелуями с недетским смыслом. Сознание расщепляется от робкой требовательности Арта, от его взгляда, который устремлен только на нее, от его смеха, который звучит только для нее, от его любви, которая существует только ради нее. Чувство нужности дурманит, тем более одинокую леди, которая закрылась от мира и людской теплоты. Арт – глоток слишком свежего воздуха. У шатенки появляется зависимость. Она смотрит на лежащего как-то отстранено, не зная, что вообще нужно делать. Блондин не сделал ей больно(те сломанные картины не в счет, это просто ревность). Ей больше никто не нужен, больше никто не будет любить ее так, как это делает Арт, с его самоотдачей. Слабо целует макушку, касаясь щекой головы. Зеленоглазый совсем ничем не пахнет, у него нет даже дыхания, но он теплый…нагрелся от ее температуры. – Глупый ты. – тихим шепотом, почти одними губами проговаривает шатенка, не отстраняясь от мальчика, который роет себе могилу. Больно признавать, но художница не хочет отдавать свое творение заказчику. Она бы забрала его к себе, закрыла от посторонних глаз и ощущала всю его маниакальную любовь. Ее душа слишком обесточена. Девушка устало выдыхает, понимая, что Арт, ломая все ее труды, ломает последние нити между ними. Она же пытается сделать его копию, чтобы отдать покупателю, а самой забрать ожившего мальчишку. Но зеленоглазый слишком эгоистичен, чтобы позволить ей создать кого-то еще, даже если бы он узнал причину такой прыти… Арт постоянно злится, когда замечает старания создательницы. Она вновь и вновь садиться за стол и чинит то, что он испортил. Переписывает эскизы, переделывает работы, словно от этого зависит ее жизнь! А ведь мальчишка совершенно не догадывается, что все это стремление направленно только на их обоюдное счастье…которое они сами рушат. Кареглазая не скажет, почему так старается сделать «новые» заказы. Слишком много чести. Женщина не из тех, кто может в открытую сказать о своих мыслях и чувствах, в отличии от ее искусства. Он будто ее противоположность, ее идеал, к которому стоит стремится, но каждый раз шатенка дает слабину и уходит в свой кокон, как первая идиотка города. И это убивает ее с каждым днем все больше и больше. Она ненавидит чувства. Всегда отрицала их, считая ненужными. Но что тогда происходит сейчас, между ними? Почему душа реагирует так, будто Арт – спасение, ядро для планеты, звезда для системы? Эта жажда внутри скребет органы, ее будто необходимо утолить…будто только ее творение сможет это сделать. А парнишка не спасает. Из-за него ее еще больше затягивает в бездонную воронку. Он делает все только сложнее, утягивая их обоих еще глубже, уменьшая их шансы на спасение. Он целует всегда робко, ненавязчиво, но пылко и желанно. Так, как нравится только хозяйке дома. Вместо нормальной реакции – оттолкнуть и наругать – она все разрешает, внутренне ощущая злость на саму себя и Арта...и радость от желанного касания. Впервые за все время существования Арта дама обреченно жмурится, стискивая челюсть. Она смотрит на высокий потолок и не знает, что делать дальше. Завтра опять притворяться, что ничего не было? Так не получится. Шатенка дала слабину, не в силах более терпеть душевные терзания своего творения. Трещина слишком глубокая, к прошлому не вернуться. Уже не получится списать все на случайность, эти влюбленные глаза больше не будут скрывать желания и счастья, которое никак не граничит с материнской любовью…если только отчасти. Арт будет наглеть с другими людьми – плевать на пол и возраст – и видеть в них потенциальных соперников. Будет прогонять и мешать даме зарабатывать, портя тем самым ее жизнь… А ночью приползать и слезно извиняться, клясться, что больше такого не повторится…но именно это повториться вновь. Художница знает, что Арт не контролирует эмоции, он обязательно нагрубит очередному покупателю, прогонит бездомную кошку с крыльца и разломает труды матери, доказывая тем самым свою самую сильную привязанность. Дама будет постоянно отмалчиваться, ожидать покупателей, подкармливать бездомных котов и переделывать разрушенные труды. У нее нет эмоций, она слишком хорошо умеет их контролировать. Потом ночью будет шептать что-то успокаивающее Арту, пока тот испуганным ребенком будет прижиматься к ней и плакать… До того момента, пока на дрожащих губах не появиться довольная – или самодовольная? – улыбка. Слезы нужны для того, чтобы создательница сняла домашнюю кофту. Все слишком продуманно и очевидно. Арт пользуется ее слабостью, а кареглазая всегда позволяет быть слегка ведомой. Это же своего рода игра, верно? Игра, в которой оба проигравшие и победители. Хозяйка комнаты закрывает лицо свободной рукой, обреченно кривя его. Куда скатилась ее жизнь? Она не может контролировать собственное создание! Картина ее даже не слушается! А все из-за плохого материнского воспитания… в голову ворвалось воспоминание о поцелуе. Об ответном поцелуе…хочется взвыть, но дама боится разбудить не спящего Арта. Из нее действительно у ж а с н а я мать…и не менее о т в р а т и т е л ь н ы й художник.

***

– В завершении скажу, что история у этого портрета действительно удивительна. Она пересекла несколько континентов, побывала на различных аукционах и в миллионе рук, – договаривала сотрудник музея небольшой группе людей. – Легендарная работа, с которой связано много трагедий. Неизвестный мальчик сводил с ума всех, кто держал картину у себя. Почти все покупатели или кончали жизнь суицидом, или их жестоко убивали. Некоторые говорили, что видели, как меняется мимика юноши. То его улыбка станет шире – или вовсе исчезнет – то глазные яблоки поменяют свое расположение. Другие утверждали, что слышали его голос – звонкий и детский, совершенно не сломанный мутацией. Они говорили, что слышали его голос отовсюду, даже в других комнатах. Гид улыбнулась охам посетителей, которые представляли собой людей пожилого возраста. Она обожала эту часть повествования, наблюдая за реакцией людей, которая рознилась друг с другом: кто-то пугался, кто-то улыбался, а кому-то было все равно. – Третьи уверяли, что ночью – а порой и днем – не видели в картине самого мальчика. Будто он выходил из полотна и хотел их убить. Так постепенно сходили с ума от паранойи люди, – она сложила руки впереди, каждый раз поражаясь, как ведомы от собственных страхов человечество. – Паранойя была вызвана легендами про этот портрет, чтобы привлечь больше клиентов и покупателей. В то время люди были помешаны на чем-то паранормальном, поэтому скупали с прилавков все, связанное с мистикой. Даже самые ярые атеисты, дабы доказать человечеству отсутствие призраков на планете, покупали всякие предметы. Сотрудница смотрела на то, как перешептываются старушки, обсуждая или осуждая глупость и наивность человека. Было умилительно наблюдать за ними. – Ходили слухи, что картина собственноручно убивала своих покупателей, поскольку очевидцы замечали кровавые отметины на портрете, когда хозяин предмета был убит. Но, конечно же, все это байки, чтобы поднять ценник. Даже следователи и полиция того времени с легкостью смогли найти настоящих убийц, которые просто воспользовались положением, – сотрудница галереи прислушивалась к шепоту людей, но мало что могла в нем разобрать. – Поэтому, возвращаясь к вопросу мадам Тюльпан, мы держим портрет мальчика под стеклом. Слишком уж нашумевшая работа госпожи Бад, художницы, которая назвала свою работу как «Любимый». Она принесла колоссальные гонорары и создательнице, и ее потомкам. Девушка в униформе подождала, пока люди сфотографируют произведение, а после повела их к следующей картине. К неизвестному мальчику подошел парень с маленькой девочкой, которой стало очень интересно от рассказов гида. Ей самой очень захотелось посмотреть на работу «Любимый», раз она такая громкая. Обычный мальчик лет двенадцати. Его было видно по пояс, но маленькая шатенка не могла сказать, сидит ли блондинистый ребенок или стоит. Единственное, что отличала его от остальных картин – необычайная яркость и сочность цвета. Циановая рубашка, золотистые волосы, кислотно-зеленые глаза и кремовая кожа выделялись на нейтральном расписном фоне и обрамлялись золотым резным багетом. Вежливый взгляд ребенка устремлен вперед, на огромный зал с малым количеством посетителей из-за раннего утра. Теплая и даже нежная улыбка ласкала миловидное лицо мальчишки, делая из него совсем ангелка. Красивый ли ребенок? Кареглазка понять не могла, но на его коже не было каких-то недочетов. Мальчик притягивал своей яркостью, но более в нем ничего такого сверх превосходного не было. Таких детских портретов миллион. Потом малышка заметила, как уголки губ картины будто плавно приподнялись. Не веря своим глазам, она пару раз поморгала, но это наваждение не ушло. Девочка не верила во что-то мистическое, поэтому ей захотелось самой увидеть эту детскую улыбку поближе, чтобы точно убедиться в игре света. Кудрявая посетительница направилась к портрету за стеклом, отпустив руку старшего брата, который разговаривал по телефону. Портрет находился далеко за махровым ограждением, но даже это не остановило ребенка. Перейдя предупреждающую ограду понизу, кареглазая искала взглядом что-то, на что можно встать, чтобы получше рассмотреть этого зеленоглазого. Длинноволосая уже жалеет, что не обратила раньше на эту улыбку внимание, так она смогла бы своими глазами заметить изменение в силуэте. Сейчас шатенка могла все списать на игру воображения, т.к. все внимание было отдано цвету глаз неизвестного ребенка. Она пыталась разглядеть эти точеные детские губы, но обзор был ужасен: маленький ребенок не мог достаточно рассмотреть портрет из-за расстояния. С такого ракурса все может показаться двигающимся, причем не только губы. Малышка долго сверлила взглядом застекольный портрет, надеясь увидеть еще паранормальные движений мальчика. Она даже не моргала, боясь пропустить мимолетную мистику! Это же так волнительно, но шатенка подошла к этому делу серьезней нужного. Ничего не убежит от ее пристального взгляда! – О Боже, Клара, туда нельзя! – спохватился юноша, крепко хватая сестру за руку, оттягивая ту от ограждения. Девочка почти покорно вылезла оттуда. – Еще разобьешь что-то, а мне потом платить! – Но эта картина нашего предка! – громко возмутилась кудрявая, посмотрев на брата с оттопыренным от уха мобильником. – Эта картина по наследству принадлежит нам! – указала пальцем на портрет ребенка шатенка, чуть ли не топнув ногой. Рядом стоящие люди стали странно поглядывать на парочку, почти осуждая за непростительную громкость в галерее. – Нет, она не наша, – начал объяснять шатен, смотря в темно-карие уверенные глаза девочки. – Она много раз была продана, а теперь является собственностью галереи. – Когда я вырасту, то куплю ее. И она станет моей собственностью! – от такого решительного голоса зеленоглазый заулыбался. – Она будет стоить тебе целого состояния, – парень не особо хотел спорить с крикливой сестрой, но решил убедить ее…хотя бы попытаться. – Не думаю, что какая-то пустышка того стоит. – Я уже все решила, и не отговаривай меня, Дерек. – с нажимом произнесла девочка, предупредительно сжав большую ладонь брата. – Хорошо, – еще сильнее заулыбался шатен, перестав спорить с кареглазой. Все равно это пока бесполезно, если ей что-то ударит в голову, то Клара будет медленно и уверенно идти к цели, пока заинтересована в ней. – Только деньги на эту картину не смей просить ни у меня, ни у родителей, окей? Сама на нее зарабатывай. – Отлично. – кивнула девочка, улыбнувшись во все молочные зубы. Зеленоглазый поник, устало выдохнув. Даже это не смогло отвадить Клару от навязчивой и глупой идеи. – Ладно, критик первого ранга, пошли дальше. Я хочу показать тебе отдел скульптур. Вы все равно скоро начнете проходить мифы Древнего Рима и Греции, пригодится. – Дерек взял сестру за руку, желая увести в другой корпус. – Это те, у кого маленькие члены? – совершенно спокойно поинтересовалась малышка, вызвав ступор у всех присутствующих. Парень побледнел от этих удивленных взглядов прохожих, устремленных на него и Клару. – Тогда не интересно, – опустила голову на свои белые туфли на застежке, держа брата за руку. – Пошли что-то другое посмотрим? – захлопала ресницами кареглазая, смотря на Дерека. – Ну, пошли. – еле сдерживает раздражение парень. Вот почему она такая наглая и беспечная? Столько проблем от маленьких детей. Он хотел поскорей увести шатенку от портрета, созданного их общим предком, а то Клара может захотеть этого блондина к себе в комнату буквально сейчас. Девочка в последний раз (хотя она четко знала, что это их не последняя встреча) взглянула на портрет, оценивающе оглядев его. Все-таки это была игра света, его улыбка осталась прежней, хотя Клара специально не смотрела на блондина, чтобы тот поменял свое местоположение или мимику. Значит…вся эта мистика – туфта. Клара надменно фыркнула, немного разочаровавшись в этом мальчике, но интерес к нему полностью не пропал. Эти глаза заинтересовали маленькую леди, они слишком сильно обладают природным магнетизмом. – Я еще вернусь за тобой, – негромко произнесла кареглазая, горделиво сузив веки. – Ты еще будешь моим. От такого количества пафоса Дерек прыснул, на что получить ощутимый хлопок детской ладони по спине. Юноша громче захохотал, пригладив и так прилизанную макушку Клары. Улыбчивая пара пошла в другой отдел галереи под тихое обсуждение за спиной, крепко держась за руки. Они еще что-то бурно обсуждали, но было уже не разобрать. Семье было плевать, что о них подумали немногочисленные человеческие твари, пока они выясняли отношения государственной важности. По крайне мере, Кларе было абсолютно плевать. Никто из посетителей не заметил, как тонкие губы неизвестного мальчика заметно приподнялись, образуя настоящую коварно-довольную ухмылку. Никто не заметил, как макушка блондина слегка наклонилась в бок, будто в каком-то детском жесте. И никто не заметил, как расположение глаз на картине изменилось. Кислотно-зеленые драгоценные камни пристально смотрели теперь не вперед, в зал, а на затылок удаляющейся Клары. Паренек неотрывно глядел в кудрявый затылок ребенка, запоминая каждый штрих внешности этой...К л а р ы. В малахитовой радужке плескался какой-то лихорадочный блеск. Изгиб губ стал тоньше и приобрел безумные нотки, словно предвкушая что-то легендарное. Хоть эта девчонка совершенно не похожа на нее, но она является максимально лучшей пародией и, плюс бонусом, ее родственницей. Хоть что-то, но одинаковое в них должно быть.

Н а ш е л.