Он просто любил её.

      Десять лет — это не исцеление.       Это анестезия.       Глубокая, тягучая, замораживающая боль до состояния мумии.       И он не заживал. Все это время Джейс просто консервировал себя, заворачивая внутреннюю бурю в слои повседневности. Фотография, некогда бывшая его страстью, превратилась в редкое хобби. Свет внутри него погас, и Джейс больше не мог создавать выворачивающие душу снимки. Теперь всю свою ярость, тоску и невысказанную боль он вложил в музыку. Собранная им поп-рок группа стала его главным делом, криком в никуда, который, как ни парадоксально, полюбила публика. Они играли в крупных клубах, их песни даже иногда крутили на радио, но никто, за исключением Алека, не знал, что все самые пронзительные, самые хитовые треки их репертуара — о ней. О тех нескольких месяцах безумия, которые перевернули его жизнь и оставили шрам, который все никак не затянется.       А она… Она пыталась жить дальше. Строила карьеру и семью. Пыталась создать тот самый прочный, правильный мир, о котором когда-то мечтала. Но брак рассыпался, как песочный замок. Не из-за страшных измен или ненависти, а из-за тихой бытовой муки. Из-за того, что муж так и не смог принять, что девочка, которую он когда-то опекал, давно выросла. Что ей больше не нужны были его нравоучения и попытки построить ее жизнь по своему шаблону. Чаша терпения переполнилась в череде утомительных скандалов, и их пути разошлись. Тихо. Без драмы. Но с чувством горького облегчения.       Теперь она жила в другом городе и носила кольцо по привычке. Своеобразный щит, простой способ отвадить назойливых ухажеров, лишний раз не объясняя, что ее сердце, пусть даже свободное, было наглухо закрыто для всех. Она нашла утешение в работе, в шуме толпы, в бесконечной череде концертов и шоу, где можно было раствориться, стать невидимкой за кулисами собственной жизни.       Но это был обман. Для них обоих. Пустота оставалась все такой же холодной, зияющей и абсолютной. «Ты остановись…»       Это была случайность.       Насмешка судьбы. Подлая и безжалостная.       Одно из бесчисленных мероприятий в рабочем графике. Но вот по залу пополз приглушенный гул, что-то холодное и тяжелое сжалось под сердцем. А когда из мониторов донесся тоскующий перебор клавишных, воздух в легких застыл. Стоило прозвучать первому надтреснутому аккорду, первой знакомой вибрации его голоса из колонок, как весь этот ледяной панцирь треснул, и боль хлынула наружу. Свежая, как вчерашний день.       Тот самый голос. Низкий, проникающий в самую душу, с той самой неуловимой хрипотцой, которая когда-то заставляла ее кожу покрываться мурашками. Он врезался в сознание, и вся аккуратно выстроенная за долгое время броня рухнула по щелчку пальцев.       Девушка застыла за пультом в технической зоне. Пальцы вцепились в холодный край оборудования. Она смотрела на сцену, но видела лишь размытое световое пятно и силуэт в его центре. Клэри пришлось закрыть глаза, чтобы мир перестал вращаться. «Ты остановись Я, как всегда, тону в тебе И останусь каплей на стекле…»       Мелодия была незнакомой, чуждой. Но слова… Слова впивались в сознание с пугающей точностью. Она никогда не слышала, чтобы он пел, не знала даже, что он вообще способен на это. Но теперь, слушая этот надрывный хрип, с ужасом понимала: песня была написана о ней. О них. О том, что началось десять лет назад.       Джейс стоял на сцене, залитый ослепительным светом софитов, но, казалось, весь был соткан из тьмы. Повзрослевший. Закаленный болью. Новые татуировки, напряженные жилы на шее, мокрые от пота золотистые пряди… Все это было таким родным, но таким чужим. Его медово-золотистые глаза остались прежними. Правда, сейчас в них не было ни света, ни надежды.       Лишь всепоглощающая усталость.       И ей захотелось бежать. Немедленно. «Я не утону уже в свете твоих томных глаз…»       Клэри смотрела на него, и ледяная волна прозрения накрыла ее с головой: он не просто пел. Он исповедовался. Публично, жестоко, раздирая в клочья собственную душу на потеху этой толпе. Каждое слово было вырвано из него самого, каждый куплет — вырезанной из сердца частью памяти, которую он не в силах был забыть. «Расскажи мне всё Почему ушла?»       Что-то внутри нее сломалось. Глухо, окончательно, с раскатистым треском рухнувших надежд. И в этот самый миг, словно сама судьба решила вонзить нож поглубже, на сцену вихрем ворвалась молодая дерзкая девушка, с размаху обвившая его шею руками. И поцеловала. Демонстративно, громко, с почти жадной уверенностью. С таким видом, будто имела на него все права, будто он был ее собственностью. Наверное, он и был.       Толпа взревела от восторга, приняв эту сцену за часть шоу. Клэри горько усмехнулась.       Она стояла за пультом, невидимая и онемевшая, и смотрела, как целуют часть ее самой. Ее прошлое. И... Настоящее? Целуют ее единственного, проклятого и уже недостижимого демона. В глазах потемнело, и она, спотыкаясь, отступила назад.       Клэри не помнила, как она оказалась на холодной, продуваемой ветром крыше. Как в руке возникла бутылка виски, припасенная для особо тяжелых случаев. Холодный металл парапета обжигал ладони, а редкий колючий дождь прилипал к ресницам и волосам, смешиваясь с солеными слезами. Город внизу был усыпан бесчувственными огнями, такими далекими и ненужными. Мне же было плевать столько лет. Почему мне плевать, когда его нет в моей жизни? И почему так больно, когда он вновь в ней появляется..?       Она сидела на краю, вращая на пальце обручальное кольцо, и думала о том, как мало нужно, чтобы шагнуть в пустоту и обрести, наконец, покой. Зачем я все еще ношу его? Зачем храню то, что давно умерло?       Виски обжигал горло, дождь холодил кожу, а внутри бушевал самый настоящий неконтролируемый пожар, который она тщетно пыталась потушить раз за разом. Она боялась не увиденного, а чудовищной силы, что проснулось в ней сейчас. Слишком сильно. Слишком больно. Слишком поздно.       Она не услышала шагов. Просто вдруг пространство позади нее сжалось, наполнилось знакомым, горьким электричеством, и она поняла. Всем своим существом, каждой клеточкой. И обернулась.       Джейс стоял в нескольких шагах с так и не зажженной сигаретой в зубах, и глядел на нее так, будто все эти годы ждал именно этой секунды. Словно застыл в ожидании этого мига. Рука с зажигалкой обескураженно рухнула вниз. — Клэри… — его голос был тихим сорванным шепотом, едва слышным за усиливающимся шумом дождя. Он произнес ее имя так трепетно, словно боялся, что оно рассыплется в прах.       Она попыталась улыбнуться, сделать вид, что все в порядке, но получилась лишь жалкая перекошенная болью гримаса. — Не сейчас, Джейс.       Он медленно подошёл ближе, и каждый его шаг отдавался в оглушительной тишине, повисшей между ними. Не дождь и не ветер. Только тяжелое прерывистое дыхание и гул собственной крови в ушах. Он будто преодолевал невидимую стену сквозь толщу лет и обид. Не сводил с неё глаз, словно ожидая: моргнет, и она окажется лишь миражом, рождённым болью и тоской.       Будто как и тогда, пять лет назад, до сих пор не верил, что она настоящая. Что это не ещё один жестокий трюк его измученного сознания и не сон, от которого придётся проснуться в холодном поту и одиночестве.       Расстояние между ними сократилось до пары шагов. Он был близко настолько, что она видела, как дрожат его ресницы от капель дождя, как напряжены мышцы его челюсти. От него пахло сигаретами с примесью чего-то горького, похожего на виски, и этим до боли знакомым, его собственным ароматом, от которого у неё свело живот. — Ты… почему здесь? — его голос был не просто надломленным. Измотанным, чуть хрипящим, словно сводило связки, и в нём читалось столько накопленной боли, что её собственное сердце сжалось в ответ. Он явно хотел сказать что-то ещё... Обвинить, спросить, крикнуть? Но слова, застревая в горле, превратились в этот сдавленный разбитый шёпот.       Она хмыкнула. Звук получился коротким, неуверенным, больше похожим на попытку сдержать рыдание, чем на проявление безразличия. Она обняла себя за плечи, пытаясь скрыть дрожь. — Работаю, — собственный голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. Она невольно чуть отклонилась, словно его физическое присутствие обжигало. — Я организатор этого шоу.       Он молча кивнул, и в этом была целая вселенная разочарования. Казалось, в глубине его глаз на секунду мелькнула наивная детская надежда, что она пришла сюда из-за него. Услышала его песни, нашла...       Но горькая реальность добила эту надежду на корню. Взгляд тяжелый и пристальный скользнул по ее лицу, по рукам, и замер на пальцах, сжимавших бутылку. Под тусклым светом фонаря предательски поблескивало золото кольца. — Все еще на месте… — он хрипло, беззвучно рассмеялся, и этот звук резанул влажный воздух подобно лезвию. В его смехе не было веселья, лишь едкая обжигающая горечь.       Она зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы, смешиваясь с каплями дождя. Конечно, он все понял неправильно. Думал, что она по-прежнему принадлежит другому. Решил, что все его песни и боль, выплеснутая на сцену, ничто для нее. Пустой звук.       И в его глазах погасла последняя, едва теплящаяся искра. Надежда умерла окончательно. — Ладно, — он выдохнул одно единственное слово, полное тотальной безоговорочной капитуляции. Признания своего поражения.       Он сдался.       И развернулся, чтобы уйти. Резко, почти грубо, хлопнул тяжелой железной дверью, ведущей вниз, отчего содрогнулась вся крыша. А ее сердце сжалось такой невыносимой, разрывающей болью, что она согнулась пополам, беззвучно рыдая в ладони, в которых зажато было и кольцо, и бутылка, и все ее несбывшиеся мечты. Ну почему я такая дура!       Вторая часть его концерта была похожа на предсмертную агонию. Голос срывался на крик, переходил в хриплый шепот, взвивался до немого отчаяния. Струны гитар выли от боли, барабаны бились в конвульсиях, словно отбивая ритм бьющегося в истерике сердца. Он пел так, будто выдирал из своей груди едва живое окровавленное сердце и швырял его в толпу, не ожидая ни сочувствия, ни пощады. Рвал связки, буквально сходя с ума от раздирающих эмоций. Он пел о ней. Только о ней. И его полные муки глаза безуспешно искали ее в темноте зала, так и не находя, не видя ее слез за кулисами.       Она выбралась с крыши. Ноги сами понесли её вниз по металлическим ступеням. Единственной ясной мыслью было — добраться до парковки, сесть в машину и уехать. Куда угодно. Подальше от этого места, от его голоса, от собственного предательского сердца. Вжать педаль в пол и нестись по ночной дороге, пока не опустеет бак, смывая очертания города и целого мира из глаз.       Но едва она оказалась в пустом служебном коридоре, ведущем к выходу, силы окончательно оставили её. Ноги подкосились, и Клэри медленно сползла по шершавой бетонной стене на холодный пол. Колени сами подтянулись к подбородку, руки беспомощно обвили их. А сквозь звенящую тишину в ушах пробивался приглушенный, но отчетливый звук — его голос, доносившийся со сцены. Джейс пел ещё отчаяннее, ещё больнее, и каждое слово, каждая нота били прямо в душу, разрывая её на клочки. Она не могла сдержать лихорадочную дрожь, которая пробирала всё её тело, сотрясая мелкими, неконтролируемыми спазмами. Она пыталась заглушить рыдания, вжимаясь лбом в колени, но это было бесполезно.       Именно так её и нашёл Алек. Он направлялся к сцене с камерой в руках, но краем глаза заметил знакомый рыжий пучок волос и сгорбленную фигуру, пробегающую мимо. Мельком взглянул на рвущего себя на части Джейса, и все встало на свои места. Он снова стал невольным свидетелем их взаимного уничтожения.       Не говоря ни слова, он молча опустился рядом на холодный бетон, прислонившись спиной к той же шершавой холодной стене. Он не пытался её обнять, не задавал вопросов. Он просто сидел, дыша с ней в одном ритме, деля с ней это гнетущее тяжёлое молчание, разрываемое лишь эхом гитар и тем голосом, что сводил обоих с ума. — Ты никогда не умела лгать, — произнес он спустя время. Его голос был спокоен, но в нем сквозила неподдельная усталость. Звуки музыки постепенно стихали. — Ни себе, ни ему. — затем добавил еле слышно. Она всхлипнула, пряча лицо в коленях, в мокрой от слез ткани. — Он все еще любит тебя. И ты… Это видно, — продолжал Алек, глядя прямо перед собой. — Не начинай, — прошептала она, и ее голос прозвучал слабо и беспомощно. — Умоляю, не начинай. — Начать нужно было еще десять лет назад, — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень старой боли. — Вы оба просто ждете, когда рана сама затянется. Но она не затягивается. Она гниет изнутри.       Его слова, тихие и безжалостные, вонзились в самое сердце, добили ее. Резким порывистым движением, почти со злостью, она сорвала кольцо с пальца. Металл, еще хранивший тепло ее кожи, со звоном ударился о стену, подпрыгнул и покатился по грязному бетонному полу, чтобы остановиться у чьих-то ног.       Клэри медленно подняла голову, чувствуя, как сердце замирает в груди.       В проеме двери, залитый тусклым светом из коридора, стоял Джейс. Мокрый, бледный, с выгоревшими, пустыми глазами. Он не дышал, просто смотрел на нее, словно видел перед собой призрак. Потом его взгляд упал на золотое украшение, лежащее на полу. Медленно, почти механически, он наклонился, поднял кольцо и сжал его в кулаке так, что костяшки побелели от напряжения. — Давно? — негромко спросил он. — Два года, — дрожа, всхлипнула она и отвела взгляд. — И зачем ты носила его все это время? — его голос был тихим, разбитым, лишенным всяких эмоций. — Зачем?       Клэри открыла рот, пытаясь найти слова, объяснение, оправдание, да что угодно! Но они застряли в горле комом. Воздух выходил из легких короткими, прерывистыми, жалкими рывками. Все тело било мелкой неконтролируемой дрожью. Алек набрал воздуха, чтобы что-то сказать, но вдруг понял, что сейчас он был как никогда лишний. Прочистив горло, он поднялся со своего места и прошмыгнул к двери, тихо прикрыв её за собой.       Джейс сделал шаг, потом еще один. Приблизился вплотную. Трясущаяся холодная ладонь коснулась ее щеки, смахнула мокрую рыжую прядь волос, прилипшую к коже. — Я думал, ты выбрала его, — он прошептал так тихо, что она еле расслышала, уловив лишь движение его губ. — Я был уверен, что ты любила его. А оказалось… ты просто выбрала не меня. — Нет! — ее голос сорвался в крик. В отчаянный сдавленный стон, полный самоистязания и боли. — Мне просто было страшно! Страшно разрушить все, что строила, сделать непоправимую ошибку! Я боялась… снова потерять тебя и… себя! Боялась этой всепоглощающей силы, что была между нами! — Ты потеряла меня в тот день, когда ушла, — его слова прозвучали как окончательный и бесповоротный приговор. В них не было злости, лишь констатация горького факта. — Я знаю, — выдохнула она, и это было признанием ее собственной вины. Клэри прикрыла глаза, и горячие слезы покатились по щекам. Плечи содрогались от нахлынувших рыданий.       Он закрыл глаза, сжал челюсти так сильно, что на скулах выступили напряженные мышцы, а зубы заскрипели. По влажной коже прямо к линии упрямого подбородка потянулась одна единственная прозрачная капля. В этот момент в его голове пронеслись все те моменты, когда Клэри уходила раз за разом. Сначала тогда, десять лет назад, затем на том танцевальном вечере. Воспоминания о боли и пустоте, о долгих ночах, когда он пытался забыть её сначала в работе, а потом и в виски. Она топила в своей пучине, даже не осознавая, что медленно убивает его, не давая вдохнуть. А он, как последний дурак, раз за разом летел на её свет, прекрасно понимая, что она сожжет его в этом огне. Но, странная вещь, даже в самые горькие моменты Джейс не мог возненавидеть её. Не мог даже по-настоящему разозлиться. Гнев требовал энергии, а вся его энергия уходила на то, чтобы просто продолжать дышать в мире, где её не было рядом. Клэри была его личной трагедией. Наваждением и проклятием. Но и единственным светом, ради которого имело смысл просыпаться по утрам.       И теперь, когда она снова стояла перед ним, вся во власти их общей бури, он понял — ничего не изменилось. Ничего. Как земля не могла отказаться принимать дождь, так и он всё ещё не мог отказаться от неё. Это было законом его природы, главным условием существования.       И тогда словно оборвалась последняя нить, удерживающая его от этой пропасти. Джейс потянул ее к себе. Нежно, почти несмело, с той осторожностью, с какой прикасаются к чему-то хрупкому и бесконечно дорогому, что уже однажды чуть не разбили. Прижался губами к ее виску, к мокрой от слез щеке, к уголку ее дрожащих губ. Словно выпрашивал прощение за свою слабость, разрешение на свою неминуемую гибель. Потому что знал — снова впустив её в своё сердце, он подписывает себе приговор. Но отказаться от этого приговора он был не в силах.       Ее руки вцепились в кожаный воротник его куртки, как за единственную опору в рушащемся мире. Горячие ладони обняли ее лицо, притягивая ближе и ближе.       Их поцелуй не был нежным. Столкновение двух стихий. Взрыв, сметающий все на своем пути. Падение в пропасть, которого они оба ждали все эти долгие пустые годы. В нем была вся накопленная ярость и невысказанная боль, все недосказанное и безвозвратно потерянное. Он был жестким, отчаянным, бездонным. Клэри застонала прямо в его губы, чувствуя вкус соли, дождя и его отчаяния, а Джейс ответил ей сдавленным диким рычанием, впиваясь в нее, как утопающий в последней призрачной надежде.       Руки скользнули под ее пиджак, обхватили хрупкую изящную талию, прижали так близко, что она почувствовала каждый жесткий мускул его тела, каждое бешеное сердцебиение, отдававшееся эхом в ее собственной груди. Пальцы запутались в мокрых шелковистых волосах, притягивая его еще ближе, еще сильнее, желая раствориться в нем и исчезнуть.       Губы скользили по ее коже, оставляя обжигающие и болезненные следы. Тихий, словно молитва, шепот вырывался из горла: — Не исчезай… Прошу, не исчезай снова…       А она, теряя рассудок, остатки воли и чувство реальности, отвечала, целуя его шею и резко очерченный подбородок, его сомкнутые влажные веки: — Не отпускай…       Это было честнее, страшнее и пронзительнее любого признания в любви. Это была капитуляция двух душ, проигравших войну с самими собой.       Джейс внезапно подхватил ее на руки и понес по темному служебному коридору, не обращая внимания на возможные взгляды, на все вокруг. Их рабочий фургон стоял в дальнем конце безлюдной парковки, залитый тусклым мертвенным светом маленьких прожекторов. Он толкнул дверь ногой, шагнул внутрь и захлопнул, наглухо отрезав их от всего мира. От прошлого, будущего и от мучительной реальности.       Внутри было тесно. Спертый, густой от запаха старой кожи, пластика и въевшегося табака воздух заполнил лёгкие. Но всё это вдруг исчезло, стёрлось одним единственным ароматом. Его ароматом. Грубым, солёным, лишённым приторной парфюмерной сладости. Первобытный и честный. От него сводило скулы, ноги становились ватными, а в груди заколотилось что-то тяжёлое и частое. Джейс прижал ее к прохладной металлической стенке фургона, и их тела слились в едином неистовом порыве. Без слов. Без вопросов. С одной лишь всепоглощающей потребностью быть вместе.       Мужские губы обжигали кожу на ее шее. Он срывал с нее пиджак, расстегивал мокрую насквозь блузку, и его руки, сильные и в то же время такие невероятно нежные, скользили по оголенным покрытым мурашками плечам, по изгибу спины, заставляя ее содрогаться. Клэри помогала ему, дрожащими пальцами расстегивая пряжку его ремня и стаскивая тяжелую кожанку и мокрую футболку. Под ее ладонями проступали рельефы напряженных мышц, шрамы, которых она не знала, и горячая влажная от пота кожа.       Он был здесь. Реальный. Осязаемый. Такой же израненный, отчаявшийся и прекрасный, как и она. Его дыхание было горячим и прерывистым в ее волосах. Ее собственное срывалось, когда его губы нашли ее грудь, а ладони, твердые и уверенные, скользнули вниз, срывая последние преграды и условности, стирая годы разлуки.       Не было стыда, не было мыслей о последствиях, был лишь всепоглощающий очищающий огонь, пожиравший их с самого начала, с первой встречи. Джейс вошел в нее резко, заполнив собой всю пустоту и ту мертвую тишину, которую она носила в себе все эти годы. Клэри вскрикнула, коротко и надрывно, впиваясь ногтями в его мощную спину, и он замер, прижавшись своим лбом к ее, давая привыкнуть к этому ощущению, давая себе драгоценную секунду, чтобы осознать, что это не издевательские игры собственного разума, а реальность. — Я… не переживу, если ты снова исчезнешь, — его голос дрожал, срываясь, и в нем слышалась не мольба, а констатация страшного факта. — На этот раз я просто сойду с ума. Окончательно.       В ответ она лишь глубже притянула его к себе, обвив ногами мужские бедра, позволяя ему двигаться, сливаясь с ним в едином, отчаянном, первобытном ритме. Это было похоже на падение в бездну. Возвращение домой, которого они ждали так долго. Признание, что они так и не смогли, не сумели вырвать друг друга из своей плоти и самых потаенных уголков израненной души.       Его движения были то яростными, почти болезненными, словно он хотел впитать ее в себя, то замедленными, пронзительно нежными, полными неподдельного благоговения. Каждое прикосновение губ к женской коже, каждое движение его бедер было словно давно забытой молитвой. Клэри плакала, смеялась сквозь слезы, задыхалась от нахлынувших чувств, теряя границы собственного тела, растворялась в нем.       Джейс шептал ее имя, как мантру, как заклинание, срываясь на хрип и на беззвучный шепот. А она, в пике наслаждения, граничащего с невыносимой болью, смотрела в его глаза, тонула в этом расплавленном молящем золоте и понимала — они обречены. Навсегда. Что бы ни случилось дальше, какую бы цену они ни заплатили, эта пустота, это проклятое сладкое безумие будет всегда принадлежать только ему. Только Джейсу.       Он достиг кульминации с тихим, сдавленным стоном, вложив в него всю свою десятилетнюю тоску, одиночество и ярость, и она, не в силах сдержаться, последовала за ним, кусая твердое плечо, чтобы заглушить собственный дикий крик освобождения и отчаяния.       Силы окончательно оставили их, и они начали медленно сползать вниз, но прежде чем они коснулись пола, Джейс, не разжимая объятий, резким движением стянул с ближайшего кофра свою кожаную куртку и бросил ее вниз на жесткий прорезиненный коврик. Они осели на нее, прислонившись спиной к борту фургона. Рядом громоздились кофры от аппаратуры, затянутые черным войлоком, и в тесном пространстве появился новый запах. Аромат близости двух людей, наконец нашедших друг друга в хаосе.       Они сидели на полу на его куртке, тяжело и прерывисто дыша. Его рука лежала на ее талии, а горячее, еще не до конца ровное дыхание обжигало ее шею. Мир снаружи с его правилами, условностями и болью перестал существовать. Остались только они. Только это мгновение и этот уголок вселенной, запертый в стальном ящике и устеленный его броней.       И ровно в этот миг, когда в душе воцарилась хрупкая обманчивая тишина, и наступило временное сладкое забытье, дверь фургона с резким скрежущим звуком распахнулась. — Джейс?.. — тонкий пронзительный голос, пропитанный шоком, недоверием и зарождающейся болью.       Его девушка. Та самая, сыгравшая свою роль в театральном поцелуе на сцене.       Клэри резко отдернулась, инстинктивно прикрывая грудь скомканной, насквозь мокрой блузкой. Джейс вскочил с рычанием, заслонив девушку собой, и его лицо, еще секунду назад бывшее расслабленным, исказила гримаса чистейшей ярости, стыда и отчаяния. — Выйди, — его голос прозвучал хрипло, мертво, и не оставляя пространства для возражений. — Пожалуйста.       Девушка всхлипнула, развернулась и убежала, ее быстрые неуверенные шаги гулко и жалобно отдавались по бетонному полу пустого коридора.       Дверь осталась открытой, впуская внутрь тусклый свет прожекторов и приглушенные затихающие звуки закончившегося концерта. Магия была растоптана, разбита вдребезги, смята в комок и выброшена под ноги. Снова.       Снова что-то останавливает их.       Неужели им и правда не суждено быть вместе?              Быть счастливыми...       Стыд, едкий, обжигающий и унизительный, волной подкатил к горлу Клэри. Она торопливо, дрожащими непослушными руками, стала натягивать на себя одежду, чувствуя, как жар сменяется ледяным ознобом. — Мне пора, — прошептала она, не в силах поднять на него взгляд, чувствуя тяжесть вины на своих плечах. — Не смей, — прорычал он. Голос был полон такой первобытной, животной боли, что она вздрогнула. Джейс схватил ее за руку, и пальцы впились в кожу почти больно, не позволяя уйти. — Моя жизнь превратилась в черно-белое кино с того дня, как ты ушла! — он прижал ее ладонь к своей обнаженной груди, где сердце билось с неистовой скоростью. В его глазах пылал тот самый, дикий и яростный свет, который она когда-то зажгла и который теперь пожирал их обоих изнутри. — Я устал, фея, — его голос сломался, надтреснул, и он уронил голову ей на плечо, а его мускулистое тело содрогнулось от глухих беззвучных, но от этого еще более страшных рыданий. — Я так устал бороться с тобой в себе. С твоим призраком. Просто сдайся. Прошу, сдайся вместе со мной.       И она сдалась. Не словом, не кивком, а всем своим существом, каждой клеточкой своего измученного тела. Пальцы вновь вплелись в его мокрые волосы, прижимая его к себе с такой силой, словно хотели спрятать от всего мира. Ее губы нашли его, целуя их с нежностью, которой не было места в этом жестоком мире.       Она держала его сломленного и до одури прекрасного и сквозь пелену собственных слез видела ту же самую, разрывающую душу надежду в его взгляде. Надежду, что была страшнее любого отчаяния.       Клэри убегала всю жизнь.              Но наконец она решила попробовать остаться.