Принять правду

Яойорозу садится за стол, берет в руки палочки и сразу же понимает, что что-то не так. Только что — не ясно, и это сбивает с толку, потому что все по-прежнему. Так же мерно гудит холодильник, приглушенно играет радио, на столе обычная еда и приборы к ней, а напротив нее — Тодороки. На часах семь сорок. Опаздывает! Она откладывает вилку, промокает губы салфеткой и встает из-за стола. Вскочила бы, если бы не этикет. Тодороки, кажется, замечает нервозность и в безмолвном удивлении приподнимает бровь. Яойорозу на пару секунд задерживает ладонь на его плече, желая удачного дня, и шепчет одними губами «все нормально». Их ритуал, сложившийся за три месяца совместной жизни. Она всегда уходит первой, сегодня — вместе с Тодороки. Утро Яойорозу списывает на случайность. Иррациональное нежелание переступать порог агентства на большой объем предстоящей работы. И весь день проверяет время: семь часов и тридцать восемь минут, пять часов и пять минут, три часа и тридцать шесть минут. Самым сложным оказывается вытерпеть четыре минуты до завершения рабочего дня и не сорваться с места. Засыпая, Яойорозу убеждает себя, что сегодня был не ее день. Она верит, что завтра будет лучше, когда Тодороки устраивается рядом под боком и обнимает ее. На часах семь двадцать. Яойорозу прячет улыбку, делая глоток зеленого чая. Вот, все вернулось на круги своя. — Семь семнадцать, — говорит Тодороки. — Ты уходила в семь семнадцать. — Это так важно? — Яойорозу отчего-то нравится его точность, касающаяся ее, и совсем не нравится, что он прав. — Мне показалось, что для тебя — да. Да, отмечает про себя Яойорозу, но несколько минут, в конце концов, ничего не значат. — Это из-за меня? Из-за нее.

***

Эвакуация развлекательного комплекса проходит под контролем полицейских. Герои рассредотачиваются в поисках злодеев и пострадавших. По неподтвержденным данным шансы найти живых минимальны. Яойорозу с Джиро оказываются на парковке. Джиро бледнее обычного — она различает не так много бьющихся сердец, как хотелось бы. Яойорозу смотрит на завалы и малодушно хочет сбежать. Там ее ждут раздавленные под бетоном тела, кровь и стоны боли. — Момо, — Джиро зовет ее, даже не оборачиваясь, потому что уверена, что она идет следом. Яойорозу подносит кулак ко рту, вонзает зубы в кожу, морщится и выдыхает. — Иду. Часа четыре она отыгрывает роль про-героя. Собранной, бесстрашной, готовой на все. Когда все стихает, на нее наваливается усталость. Ноги не держат, руки дрожат, и единственное, чего хочется — опереться на что-нибудь. Она озирается по сторонам, выхватывает спасателей, пострадавших и героев, безразлично отмечает, что картина перед глазами довольно бледная, а она сама ничего не слышит. Надо бы показаться медикам, но ей не хочется отнимать их внимание от раненых. Зато Яойорозу чувствует, как кто-то осторожно прикасается к ее ладони. — Пойдём. Тодороки уводит ее от разрушенного центра, а у Яойорозу нет сил на простое «куда?» Она плетется за ним, едва переставляя ноги, и благодарно сжимает его ладонь, когда замечает уцелевшую скамейку. В ту же секунду злодеи совершают второе нападение. Самоубийцы, готовые на все ради идеи, как потом скажет Цукаучи. Перед её глазами — Тодороки, взявший на себя часть атаки, прежде чем воздвигнуть ледяную стену. Яойорозу сжимается в комок, когда чувствует на себе его кровь. Едва переставляет ноги, когда он подталкивает ее, чтобы занять безопасную позицию. Все это кошмарный сон, думает Яойорозу, наблюдая, как Тодороки убегает в другую сторону, убедившись, что она не ранена. И закрывает глаза. Приходит в себя уже дома, когда слышит: — Все в порядке, Яойорозу? Тодороки какое-то время молчит, так и не получив ответ, оценивает ее состояние, а затем уходит в душ. В голове Яойорозу щелкает невидимый переключатель, и она отмирает. Оглядывает комнату, не зная, что делать дальше, кивает отражению в зеркале и спешит на кухню. Чаинки, всплывающие в заварнике, успокаивают, шум воды, доносящийся из ванны, приносит уют. Яойорозу нервно улыбается, заливая кипятком собу для Тодороки, и решает извиниться перед ним. Ей неловко за показанную слабость, и, скорее всего, виной тому шок, пережитый сегодня. Тодороки поймет, верит Яойорозу и вытирает слезы, текущие по щекам. Она отшатывается, ударяется спиной о холодильник и удивленно смотрит на кончики пальцев, блестящие от влаги. Яойорозу не хочет плакать, но плачет. Она запрокидывает голову, обмахивает лицо ладонями и тянет носом. Не помогает. Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Яойорозу плещет в лицо холодной водой из-под крана, обтирает шею и промокает капли полотенцем. Она успевает взять себя в руки, когда Тодороки появляется на кухне. — Болит? Яойорозу указывает на синяк, расползшийся по его боку. — Не особо. Тодороки больше привлекает еда, чем обсуждение вещей не достойных обсуждения. Яойорозу в такие моменты всегда безуспешно старается скрыть улыбку, потому что Тодороки все замечает. В этот раз что-то идет не так. Внутренности словно сжимают в тиски, а в носу щиплет. Яойорозу стискивает руки в кулак, впиваясь ногтями в ладони — нет-нет-нет — и отворачивается к окну. Медленно, не делая резких движений, чтобы не привлечь внимания. — Яойорозу? Она жмурится, выдыхает и оборачивается. Тодороки выглядит обеспокоенным, смотрит так, словно с ней что-то не то. Словно она — что-то хрупкое, которое может расколоться на части. — Тодороки-сан? Яойорозу рада, что голос звучит ровно и заинтересованно. Вместо ответа Тодороки указывает на стол. Соба не приготовилась, ее любимый чай не заварился. Яойорозу хмурится, не понимая, в чем дело. — Холодная, — поясняет Тодороки, прикасаясь к заварнику. Яойорозу давит в себе отчаянный вскрик, ей не хочется показывать свое странное состояние перед ним. Но она понимает, что все бесполезно. Тодороки уже рядом, заглядывает в глаза, вытирает ладонями слезы. Он растерян, но все движения по-прежнему четко выверены. Яойорозу прячет лицо на его груди, пытаясь заглушить рыдания. — Извини, Тодо... Яойорозу пытается успокоиться, но делает только хуже. Воздуха катастрофически не хватает, и она открывает рот, пытаясь вдохнуть еще и еще. Тодороки держит крепко, гладит по спине, волосам и молчит. Что-то обдумывает — Яойорозу хорошо его знает. — Это из-за меня? Она обнимает его сильнее и качает головой. Яойорозу неправильный герой с неустойчивой психикой, и в этом нет вины Тодороки. — Со мной все в порядке, — осторожно добавляет он, словно разгадывая, какое слово является триггером. Яойорозу вздрагивает, поднимает голову — уже неважно, как она выглядит, — и блуждает взглядом по его лицу. — Яойорозу. Его голос — до боли родной и близкий — бьет куда-то в сердце, и Яойорозу давится слезами, не понимая, откуда их столько. Тодороки хмурится. А она не знает, как объяснить, что ей страшно. Страшно... Потерять его. Словно признавая это, она перечеркивает себя как героя. В памяти все еще жив краткий миг, когда Тодороки мог погибнуть. Яойорозу знала, куда шла. Что значит геройство и что стоит за ним. Долг, защита, отвага, травма, больничная койка, смерть. Казалось, отдать свою жизнь — запросто. Отдавать жизнь Тодороки — ни за что. Теперь в голове что-то повернулось на сто восемьдесят градусов и заклинило на одном. Яойорозу вытирает слезы, делает четыре вдоха-выдоха, смотрит на подрагивающие руки и прижимает их к груди. Ей плохо, стыдно и неловко. Она бы никогда не подумала, что настолько способна поддаться эмоциям. Тодороки отвлекает, согревая ее холодные пальцы своими руками. И Яойорозу наконец-то слабо улыбается, не обращая внимания на слезы. — Я все еще глупая и слабая. — Почему? — он серьезен и готов слушать. — Мы герои, а значит, можем погибнуть. Пуля, нож, чья-то причуда, обрушившееся здание, — Яойорозу спешит, глотая окончания слов. — Я знаю все это, но... — Разве плохо бояться? — Плохо знать и не осознавать, Тодороки-сан. Плохо так реагировать, будучи героем. Плохо думать, чтобы запретить тебе быть героем. Уголок рта Тодороки дергается. — Не стоит усмехаться, — вздыхает она и добавляет тише: — Чувствую себя эгоисткой. — Но теперь все осознала, и как ты себя чувствуешь? — Странно. Стыдно. Яойорозу закрывает ладонями лицо, стереть бы все из памяти, жаль, у нее не такая причуда.

***

— Яойорозу, — Тодороки накрывает ее подрагивающие пальцы ладонью, — ты ведь знаешь правду, скажи ее. Правда нереальна, Яойорозу бы никогда, ведь она так хотела быть героем. Тодороки сжимает ее руку и тянет на себя, заставляя пересесть к нему на колени. Его внимательный взгляд скользит по лицу, и кажется, что заглядывает в самую душу. Тодороки все знает. — Помнишь первый год Юэй и нас против Айзавы, Момо? Яойорозу вспыхивает от своего имени и воспоминаний. И то, и другое приятно. — Тогда я допустил ошибку, не прислушавшись к тебе. А сейчас не намерен повторять ее снова. — Я плохой герой, — вздыхает Яойорозу, прижимаясь лбом к его лбу. — Неправда, — Тодороки касается губами ее щеки, — что еще? — Героика не для меня. Яойорозу произносит вслух то, что сидело в ней давно, и едва сдерживает слезы. Неужели понадобилось пять лет, чтобы понять, что ее мечта — не по ней. — Не согласен. — Тогда что? Сейчас она хочет довериться Тодороки, который скажет, что ей делать. — Как давно ты отдыхала? Это легкий вопрос, но ответ почему-то не приходит сразу. Яойорозу хмурится. — Давно, — кивает Тодороки. — Профессиональное выгорание. Мы проходили это перед выпуском. Нужен отдых и помощь психотерапевта. Возможно, он говорит что-то еще, но она уже не слушает. Отчаянно прижимается губами к губам, и вкус их поцелуя — соленый. Яойорозу впервые за столько дней легко, она глупая, ничего не заметила, а Тодороки разбил камень, который тянул ее на дно.