Пробуждение

Дышать было трудно, грудь словно набили позапрошлогодней овечьей шерстью. Болела голова, ломило виски. Прелая листва под щекой липла к коже горстью слизняков. Робин с трудом перекатился на спину, через силу попробовал открыть глаза, но не смог. Тело не слушалось, руки будто налились свинцом. Это яд, подумал он, Изабелла все же добилась своего. В попытке подтащить вверх ставшее неимоверно тяжелым тело, неудобное, как мешок с костями, он оперся о корень дерева. Пальцы соскользнули с влажной коры, и Робин вдруг отчетливо вспомнил, как закрывал Гаю глаза, каким прозрачным и пустым был его остановившийся взгляд. Неяркое солнце за веками стало невыносимым, щипало, жгло глаза. Робин рывком перекатился обратно, упал лицом в темень гниющих листьев. В груди ворочался хриплый стон, забивал горло, рвался наружу. Жар вперемешку с ядом выедал глазницы. Робин загреб в кулак листву, слабо сжал — сил совсем не осталось. Его трясло как в лихорадке, он не мог ни думать, ни скорбеть, ни забыть тот короткий миг, когда все кончилось, а он не успел ничего сказать, сделать, ничего не успел, даже толком назвать по имени... И сейчас не мог — губы пересохли, чуть шевелились. — Гай... — беззвучно выдохнул он в останки уходящего лета. — Гай. Гай! — Да здесь я, — послышалось сверху, и сильные руки перевернули его на спину, приподняли, усадили, прислонив к стволу. Ошеломленный, растерявший слова и мысли Робин наконец сумел приоткрыть глаза, и свет резанул по ним до слез. Он сощурился и поднял руку, наугад шаря по воздуху. — Гай?! — Могу Мача позвать, — хмыкнул тот, и это хмыканье убедило Робина лучше ухваченного запястья. — Гай... ты как здесь?.. — А вот так, — Гай отнял руку, зашуршал листьями. Робин потянулся следом, не желая отпускать, и получил ведро холодной воды в лицо. — Сволочь, — еле ворочая языком, сказал он, когда дыхание вернулось. — Нет чтоб эля раздобыть... — Хватит с тебя эля, — Гай присел рядом, накинул ему на плечи свою куртку и обнял поверх, согревая — у Робина и в самом деле зуб на зуб не попадал. — Еще раз нажрешься так, как вчера, я тебя в лагерь не потащу. Оставлю в трактире, то-то Вейзи обрадуется: и ловить не надо, бери тепленького. — Сволочь, — повторил Робин, вцепившись в обнимавшую его руку. — Мне приснилось, что тебя убили, а я так ничего и не сказал. Даже не поцеловал ни разу. — И сейчас можешь не рассчитывать, — согласно кивнул Гай ему в висок. — От тебя разит, как от бочонка забродившего сидра. — И голова болит, — пожаловался Робин. — Еще раз приснишься умирающим — убью. Где-то над ними, в густых кронах, едва слышно пересвистывались птицы. Солнце поднялось уже высоко, роса подсохла, а со скрытой терновником поляны тянуло дымом костра — Мач готовил обед. Деловитая тишина июльского полдня накрывала Шервуд словно благословение. — Молчи, — негромко проговорил Гай, — молчи. Все хорошо.