Слаще мёда

— Хён, смотри, — Чонин радостно улыбается и зайцем прыгает возле Сынмина, показывая ему свою длинную надпись на весь правый бок. «Любовь без страха и надежды — лампа без огня и масла» — аккуратными буквами по белоснежной коже. — Ты правда попробовал его кровь? — Сынмин морщится, когда младший весело кивает и закатывает глаза от приятных воспоминаний. — Фу, это же типа не гигиенично! Ты не можешь быть уверен, что у него нет каких-нибудь заболеваний, например, СПИДа. — Хён, кровь твоего соулмейта слаще мёда! — Чонин улыбается, ещё раз трепетно касаясь полной фразы. — Это сказано в Священной книге! Там же написано, что кровь твоего истинного будет такой сладкой, что ты забудешь о любой другой сладости мира. Вот у нас с Чаном было точно так же! — Я не уверен, что Хёнджин мой соулмейт, — понуро говорит Сынмин, глядя куда-то вперед. Чонин оборачивается: как всегда, Хёнджин, окружённый компанией дружков-футболистов, часто подшучивающих над его хёном. — Да и тем более, посмотри на него и на меня. Если судьба хотела прикольнуться, то ей точно это удалось, а сейчас давай, встретимся после пар. — Ну хён, — младший ничего не успевает сказать, потому что хён просто исчезает в толпе студентов. — Но я же видел часть его фразы, она бы идеально твоей подошла, — продолжает он в пустоту, рассматривая коллаж из фото Сынмина и Хёнджина и в миллионный раз читая: «Души встречаются на губах влюбленных». Тяжело выдохнув, он блокирует телефон и идёт на пару, одну из самых нелюбимых, но останавливается, потому что в голове возник идеальный план. Он улыбается, светя брекетами, и срывается в сторону корпуса своего соулмейта, который, по совместительству, уже выпускник. У Чонина в голове есть идея, а именно — гениальный план, который должен свести Сынмина и Хёнджина и показать им, кем они являются друг другу. — Чан! — почти визжит Чонин, врываясь в полупустую аудиторию и привлекая внимание однокурсников старшего. — У меня есть план, и мне нужна твоя помощь! Вопрос жизни и смерти, ты понимаешь? — Чонин, пожалуйста, давай просто выйдем, ты меня смущаешь, — он улыбается, косясь на присутствующих, и выходит из аудитории, ведя за собой своего неугомонного парня. — Что ты придумал? — Чан смотрит с укором, потому что знает младшего ещё со школы: любой план — настоящая катастрофа. До сих пор старший с ужасом вспоминает свою комнату, которая была разрушена из-за конфликта его друзей, запертых в этой самой комнате, потому что «Чан, посмотри как они смотрятся, они точно соулмейты». — Слушай, ты же знаешь Сынмина, того парня со второго курса? — Чонин не может устоять на месте, поэтому прыгает, раздражая этим Чана. — Ну блин, я тебе рассказывал, он ещё является соулмейтом Хёнджина! — Чонин, нет! — Чонин, да! — парень улыбается, доставая телефон и открывая галерею, и тычет своему парню в лицо коллажем его творения. — Ты видишь? Смотри, как красиво! Это будто крылья у них! — Чонин, — Чан сменяет тон на угрожающий, — пожалуйста, просто не лезь в это дело! Придёт время, и они узнают, что они соулмейты! Ты только поступил, у тебя впереди четыре года, будь милашкой, не порти свою репутацию уже сейчас! — Чан, если мне не поможешь ты, то я пойду к Минхо, — Чонин знает, что у него туз в рукавах, поэтому расплывается в довольной улыбке при виде того, как его парень сдаётся. — Хорошо, — Чану нечего делать, потому что Минхо — дьявол во плоти, который повсюду наживает себе проблемы, наживает, а потом скидывает их на старшего, которому заняться нечем, как ходить и разбираться с лишним прицепом. — Но, пожалуйста, пусть это будет в рамках разумного! Я не хочу соскребать твоего друга со стены, потому что, поверь, Хёнджин его просто убьёт, если Сынмин не окажется его соулмейтом. — Пф, обижаешь, — Чонин улыбается, уже заранее готовясь принимать слова благодарности от своего друга.

***

— Какого чёрта? — Сынмин стоит голый по пояс и шарит рукой в сумке в попытке найти футболку: он точно помнит, что клал её утром. — Где она? Он мгновенно затихает, стоит двери открыться. На пороге раздевалки оказывается тот, кто заставляет сердце маленького Сынмин-и биться быстрее, — Хван Хёнджин. Его тёмная аура мгновенно заполняет маленькое помещение, и Ким покрывается мурашками, потому что тишина до сумасшествия пугающая. Сынмин сглатывает, потому что страшно, потому что находиться рядом с тем, кто разделяет с тобой одни и те же слова, просто невозможно. Он делает жалкие попытки прикрыться, но под рукой только белая рубашка, но и та оказалась в жирном пятне из-за очередного прикола ребят с третьего курса. Хёнджин бросает на парня презрительный взгляд и снимает огромную толстовку, оголяя спину и часть своей фразы. Сынмин зависает: слишком красиво буквы ложатся на белоснежную кожу, слишком красиво выпирают позвонки и слишком откровенно притягивают ямочки над бёдрами. — Чего завис, — басит Хёнджин, и дверь внезапно закрывается снаружи. Сынмин клянётся, что слышал щелчок замка и дьявольский смех Чонина. — Какого хуя?! Сынмин просто застывает на месте, потому что слишком неожиданно, потому что в его планы не входило быть запертым в раздевалке с — боже мой! — Хван Хёнджином. Сердце, кажется, останавливается, потому что в груди тяжелеет, голова будто в воздушном шаре, и он совсем не реагирует, когда к нему обращаются. — Это ты устроил, придурок? — Хёнджин смотрим прямо на него, а у Сынмина от этого взгляда ноги подкашиваются. — Я тебя спрашиваю, какого хуя ты молчишь?! — Что? — он будто просыпается, поэтому не сразу понимает, что от него хочет футболист. — Это ты, спрашиваю, устроил? — парень щурится, рассматривая лицо бледного Сынмина, и ухмыляется, переводя взгляд на шею, а затем на впалый живот. — Знаешь уже, что мы соулмейты? — Что? Откуда ты… — Я не слепой, — обрывает его Хёнджин, прижимаясь ближе, да так близко, что Ким чувствует кожей крепкую грудь. — Видел и надпись твою, и то, как твой мелкий дружок меня втихушку фотографировал. Но знаешь, это ничего не меняет, мой милый, — от этого «милый» у Сынмина неприятно в животе крепкими узлами скручивает, — потому что ты мне не сдался. Хотел закончить нашу никчёмную фразу? Ты же за этим нас запер здесь? — Что, нет! Я не знал, я вовсе не собирался запирать нас здесь! — голос у Кима дрожит, как и его тело, и он отводит взгляд, лишь бы не смотреть на Хёнджина, на такого злого Хёнджина. — А знаешь что, — Хван скалится, касаясь шеи парня напротив, и закусывает губу, удовлетворённый реакцией младшего, — ты получишь то, чего хочешь. Знаешь, я могу прямо сейчас тебя трахнуть, только попроси, — как змей, он шепчет, горячо дышит в шею. — Нет, пожалуйста, просто пусти меня, прошу! — Сынмин еле сдерживает слёзы, потому что ему стыдно: он будто товар на витрине, внимательный взгляд Хёнджина пугает. — Нет, милый, не так быстро, — он улыбается, доставая складной нож из заднего кармана, и одним движением проводит под ключицей младшего. Сынмин вздрагивает, не столько от боли, сколько от страха. Он не сдерживается, и слёзы медленно текут по его щекам. Его трясёт, потому что Хёнджин с ухмылкой прижимается к нежной коже и языком собирает капли крови и смотрит Сынмину прямо в глаза, прожигая лишь взглядом. У Кима не только сладкая кровь. Он упивается диким страхом младшего, получает садистское удовольствие от одного взгляда на трясущееся тело под ним. Этот парень правда привлекает его, потому что хочется вот так прижимать его к стене, ощущать дрожь по всему его телу, слизывать капельки крови. Хенджин садист, он прекрасно это понял, но раз его соулмейт Сынмин, то он мазохист. Это сейчас он дрожит, словно кролик перед охотником, потому что ещё не понял, что они не просто соулмейты. Они из тех пар, в которых один доставляет боль, а другой с удовольствием её принимает. — А теперь твоя очередь, — Хенджин улыбается, видя, как Сынмин прикрывает глаза и молит его остановиться. Но Хван непреклонен. Он проводит ножом по ладони и шипит от неприятной боли, а затем с улыбкой прикладывает её к губам младшего. — Ну же, сладкий, попробуй. Сынмин мычит, но послушно приоткрывает рот, когда получает ощутимый удар в живот. Слёзы текут по щекам, а до безумия сладкая кровь Хёнджина мягко оседает на языке. Чонин был прав, кровь Хёнджина намного слаще мёда. Хван ухмыляется, когда понимает, что Киму понравилось. — Попроси твоего друга потом сфотографировать, полюбуешься, — шепчет Хенджин в самые губы, а затем три раза мягко стучит по двери. — Чонин-и, солнышко, открой дверцу, а то здесь стало душно. Замок, кажется, щёлкает слишком громко, потому что Сынмин слышит его где-то в голове, и Хенджин улыбается, выходя из раздевалки полуголым. — Сынмин, — шепчет Чонин, подходя к другу, который от страха стоять не может на ногах и медленно сползает по стенке. Младшего пугает размазанная по губам Кима кровь, пугают его слёзы, — давай я помогу тебе. — Ты сделал достаточно, Чонин, — на выдохе говорит Сынмин, отталкивая руки младшего, набрасывает на себя рубашку, застегивает дрожащими пальцами и убегает в туалет. Закрыв за собой дверь, Сынмин на ватных ногах подходит к зеркалу и кривится, потому что алая кровь размазана по сухим губам, на щеках она перемешалась со слезами. Он все ещё дрожит, потому что до сих пор на языке ощущается сладкий привкус крови его соулмейта, а рубашка неприятно липнет к свежей ране. Ополоснув лицо холодной водой в попытке смыть алые разводы и немного прийти в себя, Сынмин снимает рубашку и несмело поворачивается к зеркалу спиной. Он задерживает дыхание от того, насколько красиво смотрится законченная надпись на его лопатках. Сжав губы, парень подушечками пальцев дотрагивается до каллиграфических букв и чувствует мурашки от того, насколько чувствительной стала его кожа. Но, вспомнив унизительные слова своего соулмейта, его дикий оскал, Сынмин разворачивается, накидывая рубашку, и выбегает из туалета, а потом и из университета. Он бежит из последних сил, но не останавливается, пока не чувствует спиной дверь родного дома. Закусив губу, Сынмин плачет, скатываясь вниз, и проклинает судьбу за то, что она одарила его таким соулмейтом.

***

С той ужасной сцены в раздевалке, от которой Сынмина до сих пор бросает в дрожь, прошла неделя, на протяжении которой парень старался быть как можно тише и не привлекать к себе внимания. Он был удивлён тем, что Хёнджин не растрепал обо всём своим дружкам, которые на следующий же день жадно рассматривали дополненную фразу и кричали о том, что сейчас в универе кто-то «тоже светит ангельскими крылышками». Сынмин смотрит в свой стакан, наполненный то ли джином, то ли текилой, и думает о том, что ему делать дальше, потому что рано или поздно всем станет известно, что прилежный староста второго курса является соулмейтом Хёнджина и мазохистом. Да, Сынмин это понял, точнее загуглил после того, как на следующий день он начал причинять себе боль, потому что понял, что то, что делал с ним Хван в раздевалке, ему понравилось. Покопавшись в интернете часа четыре, он нашёл статью о том, что существуют специфические виды соулмейтов. Насильственная любовь. Один из пары, как правило, является садистом, а другой — мазохистом, и в таких отношениях часто присутствуют элементы насилия. Такие отношения такие же крепкие, как и у обычных соулмейтов, потому что один получает удовольствие, причиняя боль, а другой — испытывая её. — Сынмин, ты чего такой потухший? — Чонин возникает рядом слишком неожиданно, поэтому Ким подпрыгивает, чуть не роняя стакан на пол. — Вечеринка же, нужно оторваться как следует. — Нет, спасибо, мне и здесь комфортно. — Блин, если ты из-за того, что произошло в раздевалке, то пожалуйста, прости меня, я же не знал, что Хван такой ебанутый! — младший чуть обнимает друга, и последний чувствует стойкий запах алкоголя. — Тебе Чан разрешил пить? — Сынмин издевательски улыбается, потому что помнит, как соулмейт его друга любит контролировать каждый его шаг. — Да блин, я хочу повеселиться, — парень дует губы, но не успевает сказать и слова, как к нему подходит Чан и, обняв за талию, уводит в комнату наверху. Сынмин просто надеется, что они в случае чего воспользуются защитой, и делает большой глоток, как он понял по вкусу, джина. Он мгновенно застывает, когда видит перед собой того, кто снился ему в кошмарах последние три дня, — Хван Хёнджина, который улыбается и вальяжной походкой идёт к Киму. Где-то в глубине, за диким страхом, Сынмин чувствует что-то непонятно приятное, что-то теплое, но не может уловить, потому что футболист подходит слишком близко и блокирует его, ставя руки по бокам. — Развлекаешься? — он шепчет, еле касаясь горячими губами чужой мочки уха, и улыбается так, как умеет только он. — Это вечеринка, — голос Сынмина дрожит, хотя он всем видом пытается показать Хёнджину свою незаинтересованность, но не выходит. — Боишься меня? — а Хёнджину нравится: нравится наблюдать за тем, как тело Кима охватывает дикий страх перед ним, как Сынмин отводит взгляд. Он получает удовольствие от того, как напрягается тело под ним, когда он касается голой кожи под свободной футболкой. — Правильно, тебе стоит бояться меня. Хван ухмыляется перед тем как впиться колким поцелуем в губы Сынмина. Он крепко сжимает талию до синяков, вынуждая младшего раскрыть рот и ответить на поцелуй, который больше похож на пытку, потому что Хван кусает, вдавливает в стену хрупкое тело. Ким так и стоит, еле держа в руке стакан с выпивкой, но Хёнджин отбрасывает алкоголь в сторону, получая в ответ недовольный бубнёж хозяина дома. Сынмину плохо, плохо от того, что от этих пыток ему хорошо, поэтому цепляется за крепкие плечи своего соулмейта. Ему страшно, потому что он даже представить не может, что с ним может сделать Хёнджин, но всё равно доверчиво льнёт к нему. — Наверх, — сквозь поцелуй приказывает Хван и, не дожидаясь реакции соулмейта, тащит его за руку на второй этаж. Ввалившись в какую-то комнату, Хёнджин бросает парня на кровать и закрывает дверь на замок. Он получает удовольствие от одного взгляда на растерянного Сынмина на тёмном покрывале и улыбается, медленно подходя к кровати. Он видит этот страх в глазах младшего, чувствует его, но больше ему нравится то, что Сынмин получает от этого не меньшее удовольствие. Кровать прогибается под чужим телом, и Сынмин сжимается, наблюдая за тем, как Хёнджин раздвигает его ноги и садится между ними. Хван улыбается, рассматривая хрупкое тело, находящееся под ним, сжатые губы, вкус которых он до сих пор ощущает. Он закусывает губу, наклоняясь ближе и параллельно касаясь разгорячённой кожи под футболкой, а затем достаёт из заднего кармана джинс складной нож и кладёт его около головы младшего. Хёнджин дразнит, наклоняясь ближе, и мажет губами по щеке Сынмина, по линии челюсти, и прикусывает кожу на шее, вырывая стон под собой. — А что у нас тут? — игриво спрашивает Хван, задирая футболку младшего до горла и видя ещё свежую рану, которая определенно должна была зажить за неделю. — Игрался, да? — он снова улыбается и приникает губами к ране, сначала нежно целуя, а затем прикусывая, вырывая болезненный стон. Хёнджин тяжело выдыхает, потому что кровь Сынмина такая сладкая, она заводит его, возбуждает в нём всё садистское. Ким дышит через раз, не сводя взгляда с потолка, потому что не понимает, что творится с ним. Укус уже приносит не боль, а какое-то мазохистское удовольствие, вынуждает прошептать тихое «ещё». Хёнджин воспринимает это как знак к продолжению, поэтому снимает с парня под собой футболку, отбрасывая ненужную вещь в угол комнаты, и целует грудь, впалый живот, тонкую шею, оставляя болезненные засосы. Болезненные стоны ласкают его слух, а слабая хватка на плечах неслабо заводит. — Нравится? — издевательски шепчет Хван, пальцем надавливая на рану и слизывая капельки крови, а потом впивается жёстким поцелуем в губы напротив. Ему отвечают сразу же, с невероятной отдачей, принимая все укусы, и прижимаются ближе. Пальцы Сынмина пробираются под просторную толстовку соулмейта и очерчивают крепкую грудь, еле задевая соски, и кубики пресса. Они порхают над разгорячённой кожей, и Хёнджин ощущает легкую дрожь во всём теле, потому что эти трепетные касания чертовски приятны, они распаляют его. Он одним рывком снимает с себя такую ненужную сейчас вещь и позволяет парню под собой разглядеть себя. Они соприкасаются грудью, и оба вздрагивают, потому что кожа к коже ощущается совсем по-другому. Они снова целуются, сталкиваясь зубами, и стонут от удовольствия. Им хорошо до чёрных пятен перед глазами, до дрожи в коленях, и Сынмин думает о том, что судьба была права, соединив его с Хёнджином. Ким льнёт ближе, пальцами нащупывая пряжку ремня на джинсах Хвана, и довольно улыбается, когда ему удаётся достать до пуговицы. Ему не хочется терпеть, хочется прямо сейчас испить всю боль до дна, прямо сейчас впасть в безумие. — Давай, малыш, — шепчет Хёнджин, приподнимая парня под собой за поясницу и одним рывком снимая джинсы вместе с нижним бельём. Взгляд Хвана блуждает по нагому телу, такому хрупкому и слабому, и запоминает каждую деталь. Знакомая ухмылка, и крепкие руки грубо оглаживают бёдра, сжимая пальцами до синих пятен. Хёнджину нравится то, как правильно его ладони смотрятся на теле Сынмина, как идеально они очерчивают каждый изгиб. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Киму хорошо, он закатывает глаза и гортанно стонет, сжимая тёмное покрывало. Сейчас он распадается на миллионы осколков: это делает с ним Хёнджин, его собственный демон-искуситель, его палач. Всё тело напряжено, потому что хочет запомнить каждое грубое касание соулмейта, отпечатать в мозгу эти ощущения. От ещё одного гортанного стона выдержка Хвана летит к чёрту, и он снимает с себя джинсы вместе с боксерами. Нависнув над Сынмином, парень грубо целует его, кусая и без того красные губы, и крепко сжимает талию, впиваясь пальцами в нежную кожу. Разорвав такой до боли приятный поцелуй, Хван подносит пальцы к губам младшего и приказывает ему сосать, обильно смачивая каждый. — Молодец, — Хёнджин хвалит его, а затем снова целует и приступает к растяжке, вводя один палец и оглаживая мягкие стенки. Сынмин стонет, потому что ему больно, но именно от этой разрывающей боли ему невъебенно приятно. Ему плевать на всех, поэтому он позволяет громким стонам бесконтрольно вырываться из груди. Хёнджина от такого парня просто ведёт, и он грубо добавляет второй палец, чувствуя, как сокращаются мышцы, отторгая его. Он целует грубо, собирая с припухших губ стоны боли вперемешку с наслаждением, и вжимается в тело под собой. Чувствуя бесконтрольный прилив нежности, Хёнджин переплетает их с Сынмином пальцы, и целует ещё сильнее, забирая дыхание и громкие стоны. Он добавляет третий палец, и Ким захлёбывается в слезах то ли от боли, то ли от наслаждения, поэтому несвязно шепчет что-то, сжимая их переплетённые пальцы. Хван чувствует, как Ким расслабляется, отчего пальцы входят уже свободнее. Он целует ещё раз, крепко вжимаясь в тело под собой, и плюёт на ладонь, размазывая уже по вставшему члену. Сынмин зажмуривается, но Хёнджин просит его смотреть в глаза, просит доверять ему. Младший несмело открывает глаза и наталкивается на тёплый взгляд, поэтому без раздумий отдаётся в руки своему соулмейту. Хёнджин входит одним резким толчком, вырывая из груди Кима дикий болезненный стон, а потом целует везде, куда может попасть, извиняясь. Сынмин распахивает глаза от боли, что простреливает тело от макушки до пят, и почти кричит, потому что его рвёт на части, потому что она граничит с удовольствием. Он свободной рукой цепляется за крепкую спину, оставляя царапины, и просит продолжить. — Расслабься, — шепчет Хёнджин, начиная двигаться, и смотрит прямым взглядом в глаза. Ему хочется видеть, как сменяются эмоции на лице младшего, как преображается его взгляд, как на глубине карих глаз зарождается влюблённость. Сынмин стонет, потому что ему больно, но он расслабляется, доверяясь в руки соулмейта. Он царапает его спину, кусает в плечо, потому что его разрывает, будто внутри идёт война, но ему хорошо. Младший громко стонет, подмахивая бёдрами, и ищет губами губы Хёнджина, чтобы целовать, чтобы отдаваться в объятия этой боли, чтобы получать её ещё больше. Хёнджин переходит на размашистые толчки, вбивая хрупкое тело в матрас, и сжимает свободной ладонью шею младшего, ограничивая ему доступ к воздуху. Хвану нравится, его ведёт от того, как примерно его соулмейт принимает всю боль, как самоотверженно терпит укусы в губы. А Сынмин на грани, потому что мощные толчки и эти руки на его шее просто уничтожают его, распаляют ещё больше. Хёнджин кусает его под ключицей, зубами цепляя рану, и со стоном слизывает кровь. Намочив губы алыми каплями, он приближается к лицу младшего, который находится уже на грани. — Попробуй себя, малыш, — шепчет он, и прижимается губами, позволяя юркому языку слизывать кровь с покрасневших губ. — Хочу тебя, — Сынмин уже на грани, поэтому он шепчет совсем хриплым голосом. Но Хёнджин слышит его, слышит и, беря нож, проводит по ладони, позволяя нескольким каплям крови упасть на тяжело вздымающуюся грудь Кима. Младший с удовольствием проводит языком по свежей ране и стонет, потому что Хёнджин сразу же целует его, разделяя свой вкус на двоих. Сынмин закатывает глаза и кончает, пачкая свою грудь. Хёнджин кончает за ним, прикусывая нежную кожу на шее, и падает рядом со своим соулмейтом. Сынмин всё ещё находится за пределами вселенной, ему хорошо, и он сжимает их переплетённые пальцы, которые они не разжимали до самого конца. Хёнджин переворачивается на бок и прижимает голое тело младшего к себе, вдыхая его запах и упиваясь дрожью во всём теле. — Это было какое-то безумие, — у Сынмина нет голоса, только боль во всём теле и искусанные губы. — Наше безумие, — довольно мурлычет Хёнджин, носом касаясь мокрого виска, и гладит впалый живот. — Ты для меня слаще любого мёда, — совсем интимно произносит он на ухо, а затем затягивает парня в тягучий поцелуй, и наслаждается сочетанием их крови.