Бокалы счастья с дешевым виски

      Наша любовь была похожа на дешёвый виски из магазина за углом многоэтажки, ненасыщенный специями и пряностями, но обжигающий, горький. Она была далеко не идеальной, после долгого секса не оставалось пряного послевкусия, а в воздухе не витали бойкие ароматы страсти. Но все это делало ее откровенной. Мы не боялись пить вино из грязных стаканов ровно столько же, сколько не стыдились признаться, что ночь выдалась далеко не самой лучшей, что кто-то был сильно резок или вспыльчив в своих желаниях. Мы принимали друг друга такими, какие есть, не давая права на ошибку, но спотыкаясь на каждом шагу. Он не был очаровательным мужчиной с заманчивой щетиной, по которой я, по штампу, проводила тыльной стороной ладони по утрам. Она неприятно колола кожу, вызывая раздражение в местах приткновения с моим нежным телом, и я отталкивала его, отправляя с опасной бритвой к зеркалу. Дан бурчал, поднимаясь с кровати, будучи абсолютно обнаженным, одергивал шторы и плелся в ванную, что-то говоря о том, что один раз можно было и потерпеть.       Пока он брился, я готовила терпкий кофе, который мы оба безумно ненавидели и пили только потому, что эта ненависть была единственным, что делало нас похожими. В растянутой футболке, впитавшей запах мужского пота и сладких духов, я не выглядела девочкой с обложек мужских журналов, увидев которые, многие начинали пускать слюни. С неряшливым пучком на голове, заспаным взглядом и мешками под глазами, в которые можно было впихнуть пару инкассаторских машин, я скорее походила на замученую жизнью женщину, у которой совершенно не складывается с мужчинами, но он выходил из ванной, с застираным полотенцем грязно-белого цвета перекинутым через плечо, которое я не выкидывала только из-за огромной любви Дана к этому махровому чудовищу. Я, по привычке, кидалась ему на шею, а после расстроенная уходила чистить зубы, ибо это мерзко — целоваться сразу после сна. Так же мерзко, как ощущать покалывание несостоявшейся бороды на коже. Он мстил мне в мелочах. Я мстила ему в ответ. И мы боялись даже представить, что будет, если нам придётся связать жизнь узами брака.       Все шло своим чередом. Одни проблемы сменяли другие, а мы интенсивно протягивали друг другу потные ладони, надеясь вытащить из ямы неприятностей, но контакт не налаживался, и крепкий захват расцеплялся, когда кто-то из нас был уже практически у финиша, а другой — на пределе возможностей. В какой-то момент я поняла, что начала заболевать мужчиной. Меня бросало в жар от его присутствия рядом, кошмары приходили в два раза чаще, невероятно расскалывалась голова, а горло жгло от ночных криков и рыданий. Грипп под названием Дан Балан не хотел покидать мой организм. Его запах забивался в бронхах, вызывая приступы кашля, а вещи жгучей сыпью теперь покрывали полы квартиры.       Веня звонил все реже, то ли показывая свою самостоятельность, то ли наевшись моей чрезмерной опеки на расстоянии. И чем старше он становился, тем сильнее я понимала, что его теряю. Теплые отношения с сыном переросли в постоянную недосказанность. Он хмурился, слыша голос Дана на заднем плане, пока я увлеченно что-то ему рассказывала, фыркал, отворачиваясь от екрана, когда мужчина появлялся перед камерой, отказывался от совместных прогулок, когда мы с Баланом прилетали в Лондон, чтобы его навестить, а на Пасху я поняла, что надо что-то менять, когда Вениамин отказался прилетать домой, найдя слишком огромное количество отмазок для своего юного возраста.

***

      Билет на рейс до Лондона мёртвым грузом лежал на дне черной сумки, перекинутой через плечо. Кроме него там были лекарства и теплый джемпер бордового цвета. Остальная одежда осталась обиженно лежать на полках в квартире Дана. И я была больше чем уверена, что скоро заберу оттуда все свои вещи. Сын отчаянно не хотел видеть рядом со мной Балана. Я осознавала, что самой становится от мужчины тошно. Единственное, что продолжало нас объединять — безмерная любовь к музыке и ненависть к горькому кофе, а еще пустая бутылка виски из магазина за углом, и пара потёртых бокалов, переживших апокалипсис наших отношений.       Впервые я одна поднималась по трапу самолета и сидела у прохода, а не окна, еще и впервые за долгое время сидела одна. Впереди ожидал тяжелый разговор с сыном, и если гора решила не идти к Магомеду, то он сравняет эту гору с землёй. Дан, словно предчувствуя неладное, вёл себя слишком странно. Он всю дорогу не выпускал моей руки, хотя раньше считал этот жест абсурдным, кончиками пальцев поглаживал кисть, заставляя меня смеяться, грустно улыбался, смотря в окно и впервые не стал заходить со мной в аеропорт, так как слишком опаздывал на встречу с каким-то бендом. Я впервые не вдавалась в подробности его работы и распорядок дня, предпочла просто расслабиться и настроиться на новую волну в своей голове. Но именно в этот момент в голову начали лезть совершенно ненужные воспоминания. И когда самолет начинал набирать высоту, я внезапно осознала, что всё, происходившее вокруг меня было обычной фальшью, игрой моего воспалённого разума, настроеного видеть во всем опасность. И Дан вел себя как обычно, далеко не в первый раз обнимая меня за плечи, и нежно прижимая к себе, согревая мои холодные пальцы в своей ладони и совершенно не хотя выпускать. Я как обычно не поинтересовалась о его распорядке дня, но он знал мой, наверное, лучше Паши. И сейчас, когда сеть была недоступна, а ремень неприятно стягивал грудь, я на самом деле впервые безумно захотела позвонить Дану. С глаз, будто спала пелена. Я хотела услышать его голос, потому что было что-то важное, что я давно не произносила вслух ни одному мужчине, не считая сына, что слышала каждый день на протяжении последнего года, но отчаянно не хотела слышать. И это что-то состояло всего из трех несчастных слов и одного восклицательного знака.       Это знание расставило в голове всё на свои места. Веня отказывался не от компании Дана — ему не нравилось моё поведение, когда я рядом с мужчиной. Он морщился не от появления соперника на горизонте, а противился изменениям во мне, которые из-за моей боязни к отношениям и эгоизма, сыграли против меня же злую шутку.       Когда самолёт приземлился, я почувствовала себя новым человеком, и оказавшись в такси, не стала терять и минуты. Пальцы отчаянно набирали заученный номер и застыли только на последней цифре. Я всегда путала её. Весь номер Дана был таким же дьявольским и несвязанным, как и сам мужчина. Тяжело вздохнув, я нажала семерку и затаила дыхание, дожидаясь ответа, надеясь, что не перепутала ничего. — Тина? — голос мужчины был взбудоражен, а моё имя звучало так, будто я была самым малоожидаемым человеком для звонка, а потом оказалось, что это было действительно так. Я практически никогда не звонила ему, только в экстренных случаях. Даже его номер не был сохранен в телефонной книге. Я не считала нужным делать это. Мне всегда хватало номера мамы, Паши и Вени. Всё остальное хранилось в телефоне Орлова под грифом «ненужный хлам». Я прикрыла глаза, набирая в легкие влажный воздух, и он вакциной опутал органы и разум. — Тина, не молчи. Что случилось? Мне приехать? Тина, — он волновался, заваливая меня вопросами, а я вспоминала, как в тысячный раз Балан повторял, что «семь — его любимое число». Символ мудрости. «Моя жена должна быть мудрой женщиной», — сказал он на каком-то интервью и эта фраза водоворотом проворачивалась у меня в памяти. — Тань, — отчаянно проговорил Дан, а меня передернуло. Моё имя из его уст звучало так по-живому. Впервые чисто и ласкаво. Он словно вдохнул в него новую жизнь, а заодно и в меня. Моё имя было его криком о помощи, стопкраном для Балана, но моим спускным рычагом, и я нашла в себе силы, нашла совершенно ненужный повод, но он был безумно важен для меня в этот момент. — Дан, — выдохнула я в трубку, а на лице моём разливалась улыбка. Певец начал заходиться в мнимой истерике, я отчетливо представляла, как находясь на пределе, он выплёвывает «ну наконец-то» куда-то в пустоту, а затем резко замолкает, боясь моей реакции и совершенно не ожидая того, что будет сказано далее. Но я молчу, а Дан меня совершенно не торопит. И в голове проносится тысяча наших нелепых вечеров, проведенных за бутылкой виски, и в голову кинжалом врезается брошенная им во сне фраза: «Te iubesc, Tina». И она зависает где-то на кончике языка, кажется невероятно правильной и безумно подходящей в данный момент, и не зная перевода, я бросаю её в ответ на заданный мужчиной снова вопрос о том, всё ли в порядке и может ли он дальше идти к ребятам. Я киваю сама себе и наматываю золотой локон на указательный палец правой руки, включаю «запись вызова» на телефоне, ведь почему-то мне упрямо хочется запечатлеть этот момент. — Te iubesc, Dan, — закрыв глаза, я отчетливо слышу его тяжелое дыхание. Эта фраза срывается с моих губ, оставив привкус сладости на языке и лёгкости на душе. А Балан кидает куда-то в пустоту фразу об окончании репетиций на сегодня и по ту сторону телефона раздается оглушительный удар двери. — Ты знаешь, что ты сейчас сказала? — голос Дана пропитан надеждой и вязкостью, и я более чем уверена, что он пил сегодня наш любимый дешевый виски, но сейчас язык не поворачивается упрекнуть его в чем-то. Сейчас я только еще больше убеждаюсь в том, что правильно поняла эту фразу, что сказала то, что сама запретила себе говорить. — Да, — в моей голове что-то щелкает. Мне хочется смеяться, а угнетённое состояние последних нескольких лет сменяется пьянящим чувством ейфории, и среди строчек песен, гонимая ветром и счастьем, в голову закрадывается мысль о том, что алкоголь больше не понадобится нам двоим, ведь от его резких поцелуев я пьянела больше, чем от виски, и мне было страшно даже представить, что я буду испытывать, когда его фруктовые губы будут накрывать мои в мягком слиянии, а руки окутывать своим теплом моё холодное тело, как кипяток в чашке, согревая одинокий пакетик чая. — Я кохаю тебе, Дан, — и мир, наверное, сошел с ума, ведь мне захотелось произносить это снова и снова, пользуясь всеми языками, которые он только знает. — Я люблю тебя. I love you, man. — Кохаю, — шепчет он, словно пробуя слово на вкус, а звуки из его уст звучат слишком твердо, а губы, наверное, растягиваются в счастливой улыбке, потому что в следующий момент в динамик доносится его любимое «Еееееа», очевидно приглушенное ладонью, и я смеюсь, совершенно себя не сдерживая, будто у этой истории еще можно переписать концовку. — Тина, — Дан тянет имя по слогам, и в каждое его букве — безмерное счастье, а в каждом вздохне — неугомонная энергия. — Моя любимая девочка, — его разрывает на комплименты, и я наслаждаюсь этим его рвением к сладким словам, его искренними эмоциями. И мне хочется каждый день слышать «люблю» из его уст и срывать это грешное «Таня» с искусанных губ во время секса. — Я просто невероятно fericit, — он заминается, словно пытаясь подобрать нужное слово. — Боже, — смеётся мужчина. — Счастлив, — а потом резко замолкает, наверное, думая, что я могу шутить, что в очередной раз играю на его чувствах, и его страх отдается болью где-то под лопаткой, где сегодня с новой силой начало биться сердце, когда-то выжженное солёными слезами и вычищенное до ледяного блеска. — Тань, — он произносит моё настоящее имя, когда неуверен в своих действиях или хочет до меня достучаться, и этот факт заставляет задуматься и перебить Дана, пока он не сказал ничего, что сделает больно ему самому. Что испортит в его восприятии этот прекрасный момент. Но мой мозг тоже отказывается работать и единственное, что приходит на ум — попросить его так называть меня всегда. И я снова чувствую его улыбку, и впервые нехотя прощаюсь с мужчиной, когда водитель ставит меня в известность, что мы уже минут двадцать стоим у нужного дома. И я выпархиваю из машины, сполна зарядившись новой енергией, оставляя таксисту несколько крупных купюр, и бросая на его вопросительный взгляд, что сдачи не надо.

***

      Веня неуверенно вышел мне навстречу из своей комнаты, впервые отказавшись приехать в аеропорт. Первой мыслью было то, что мальчик вырос, но сейчас я видела, что в его глазах плясали всё те же озорные огоньки, он просто отчаянно боялся этой встречи, так же как я сейчас боялась услышать от него что-то о ненависти к Дану, но когда Веня поднял взгляд на меня — он замер в удивлении, а затем бросился ко мне в обьятия, стоило мне только сделать шаг ему навстречу и расставить руки в стороны. — Ты снова улыбаешься, — выдохнул он, зарываясь лицом в мою кофту, и я счастливо потрепала его по волосам. — Всё хорошо? — я молча кивнула, только крепче его обнимая. Мой сын — моя поддержка, а я пока — его единственная опора. И какой бы сильный не дул ветер, сколько бы проблем нам не принесли перемены — стена материнской защиты перед ними не пошатнется, а только окрепнет, ведь чем старше он становился, чем больше я понимала о жизни — тем больше мне хотелось раствориться в своём ребёнке и сделать, всё чтобы стать его лучшим другом. — Ты другая, — прошептал Веня, отрываясь от меня. Вышедшие Роман с Надеждой, поприветствовали меня тёплыми объятиями, и приняв душ, я спустилась на кухню к хозяйке дома, желая помочь. Рома утащил Вениамина в церковь на вечернюю службу, поэтому мы остались одни. — Тина, — я подняла вопросительный взгляд на женщину, но улыбка упрямо не хотела покидать моего лица. — Вы наконец-то счастливы? — вопрос пришел неожиданно, и тараканы решили, что пришло время перебежать из одной стороны головы в другую, пока их окончательно не выгнали с полюбившегося убежища. Кароль повела плечами и прикрыла глаза. Вся ситуация была слишком зыбкой и необоснованной, но счастье определенно было центральным объектом чувств девушки. Но ей не хотелось всё рушить словами. — Я всегда говорила, что ты сильная женщина, но в последнее время вы с Веней, — она замялась, подбирая слова. — Вели себя как чужие, — закончила я, буквально ощущая, как тараканы переглянулись между собой. Если бы это не было обычным речевым оборотом, я бы подумала, что они прямо сейчас пожимают друг другу лапки и обмениваются любезностями за удачно сделанную работу. И это осознание отчужденности к собственному сыну ударило больнее, чем головная боль на утро после ночи с дешевым виски, а на душе стало невероятно холодно. — Тина, я не хотела тебя задеть, — Надя извиняющимся взглядом посмотрела на женщину, но та приподняла обе руки, показывая, что все в порядке. — Не стоит бояться своих друзей, ведь самое ужасное, что они могут сделать — это, — Надежда не договорила, Тина решила продолжить её монолог, вспоминая любимую цитату Дана. Как много вещей она раньше выпускала из виду. — В худшем случае они могут тебя предать, — Кароль улыбнулась, вспоминая всех тех мнимых друзей, которые упорно всегда были рядом исключительно в радости. — Не бойся своих врагов. В худшем случае они могут тебя убить. Бойся равнодушных, ведь только с их молчаливого согласия идёт это предательство и убийство, — сглотнула Тина, но внезапно поняла, что не осталось в Украине людей, равнодушных к ней, именно это Дан пытался втолковать ей в последнее время, но не для того, чтобы она изменила свой взгляд на жизнь, а чтобы наконец-то поняла: бояться больше нечего. В этом мире, полном предательства и убийств, Балан готов был стать её бронежилетом и оберегом, и сейчас повязанная на руку восьмого марта, мартеница, холодным пламенем обжигала кожу. Тине хотелось её снять, но собственные слова врезались в разум вместе с воспоминаниями: — Никогда не снимай этот браслет, Тина, пока я не сниму его. Никогда не снимай. Обещай мне, — не смотря на количество выпитого алкоголя, Дан был очень серьезен, его взгляд — четко сфокусирован на разноцветном вязанном амуле, сделанным им этой ночью. — Клянись. — Я обещаю, Дан. Клянусь, я никогда его не сниму, — Тинины глаза смеялись, руки неустанно бродили по мужскому телу, а во рту пересохло от жажды поцелуев. На утро она уже не помнила ни одного слова из их вечернего разговора, с удивлением смотрела на странный подарок Дана и порывалась снять его, но в последний момент передумала.

***

      Неделя в Лондоне пролетела так же быстро, как и год, пущенный на написание американского лейбла, как и каждая ночь, проведенная в одной постели с Баланом. Пасха осталась в душе сладким послевкусием и томлением, ожиданием новой встречи, бесконечными ночными разговорами с любимым мужчиной и недосыпом. Но зал ожидания в аеропорту Борисполя не обрадовал жаркими объятиями, а встретил меня холодной пустотой одиночества, что закрадывалось под кофту липкими пальцами и осуждающими взглядами кроны деревьев. Птицы впервые не пролетали над головой, а ветер не заставлял задуматься о важном. Все мысли улетучились, не успев сформироваться в масивное облако, и печальное перекотиполе сновало по пустынным позициям разума.       Лента дороги до центра Киева и квартиры Дана казалась слишком короткой, а ключи неприятно холодили кожу, и я не могла понять, что изменилось тогда в самолете, что я начала так сильно обращать внимание на мелочи. Но одиночество и пустота квартиры пришли с ответом на мой вопрос: впервые за долгое время я осталась по настоящему одна. И поняла, что больше оставаться одной не хочу. Дорожная сумка отправилась в угол спальни и я потянулась к дверце шкафа, чтобы взять полотенце, но мой взгляд упал на любимые верхние полки Дана, которые оказались пустыми. Пыль упрямо покрывала всю деревянную поверхность, и я с ужасом осознала, что разговаривая со мной на протяжении всей недели, Дан знал, что в эту квартиру больше не вернется и мы никогда не встретимся. Сердце сковало неприятной болью, и все те ощущения, которые испытывал Балан, не чувствуя от меня ответных эмоций, накрыли с головой. Я уже ненавидела этот подъезд и город, ставший за много лет мне безумно родным. Я выкинула с полок остатки своих вещей, вытащила чемодан из соседнего шкафа и принялась с остервенением запихивать туда всю оставшуюся одежду, оставляя в квартире только грязно-белое полотенце Дана и духи с его любимым ароматом.       Такси ждало меня у подъезда, когда я с ненавистью стащила чемодан по ступенькам, наотрез отказав себе в удовольствии воспользоваться лифтом. Мне хотелось заглушить боль душевную, ведь что бы не происходило в моей жизни, в последнее время я знала наверняка одну вещь: наши отношения с Даном никогда не были правильными или идеальными, но он всегда был только моим, а я принадлежала ему, как бы яро не хотела показаться независимой. Я каждый день возвращалась в пропахшую алкоголем и сексом квартиру, обнимала Балана за шею и оставляла очередную свою пометку на рельефном теле. Он упрямо подхватывал меня за бедра и прижимал к стене, зная, что выслушает на утро тираду о своей грубости. Но уже тогда, отталкивая его от своего сердца, я знала, что безумно люблю каждый его недостаток и всё моё внутреннее существо ликовало, потому что своими изьянами он закрывал мои.       Водитель такси не проронил ни слова, видя моё состояние и боясь остаться без работы, чего бы я никогда не сделала, но у людей почему-то сложилось обо мне ложное мнение. Возможно, моё поведение выставляло меня в таком свете, но сейчас это было абсолютно безразлично. Воздух в дорогой машине был пропитан запахом табака и кожи, и мне нестерпно захотелось выкурить хоть одну сигарету, о чем я немедленно сообщила водителю. Он кивнул и открыл окно. — У меня нет сигарет, — обреченно произнесла я, и мужчина понял все без слов, легко открывая бардачок и доставая оттуда сигареты и зажигалку. Я втянула дым в легкие, и аромат ванили и клубники заполнил салон. Слишком пошлый запах как для мужчины, слишком странное жжение на губах, будто сигарета знает все те места, где Балан любил оставлять поцелуи. Я отвожу взгляд к окну, но картинка расплывается и в стволах деревьев я вижу коньячные глаза, а в земле под ними — густые волосы, и эта картина не хочет меня отпускать. Я валю всю вину на некачественный, или наоборот, табак, выбрасываю сигарету в окно, не выкурив и половины. Водитель отчаянно хочет что-то спросить, но снова сдерживается, лишь крепче сжимает руль руками и наконец привозит меня домой. Я снова оставляю двойной тариф, но уже не от счастья, из благодарности. Мужчина достает мне чемодан из багажника и быстро скрывается в серпантине дороги. Пальцы отчаянно пахнут табаком и жаждут мужских поцелуев, и я упорно отгоняю эту мысль, окончательно запрещая себе поддаваться слабости. Жутко хочется пить.       Впервые в жизни замок подчиняется мне с первого раза и дверь в дом открывается, не скрипя. Я ухмыляюсь тому, что даже дом решает со мной не спорить, видимо боясь оказаться проданным, а потом смеюсь сама над собой, ведь дому гораздо проще — он не живой и не имеет страха. Рассказываю об этом стенам, ведь они тоже имеют уши, и замираю, когда слышу аромат специй, разносящийся по дому и роз, что манят меня к себе. — Я отправил за тобой Вадима, но ты опять решила сделать всё по своему, — Дан неодобрительно качает головой, снимая фартук с голого тела, и я бросаюсь ему на шею, крепко прижимаясь в поцелуе к сухим губам, и он утоляет мою жажду быстрее, чем это сделал бы стакан воды, но Дан отстраняется. — Прости, я не успел побриться, — он опускает взгляд и только сейчас я замечаю щетину, покрывающую его лицо, по ненавистному штампу провожу по ней рукой, целую в уголок губ и умоляюще смотрю на Дана, требуя добавки. Он заинтересованно вглядывается в мои глаза и в следующий момент, по привычному сценарию, я оказываюсь прижата к стене сильным телом. С более сильным энтузиазмом оставляю засос на его шее, но уже совершенно с другой целью — сейчас я хочу, чтобы все знали, что он только мой. Впервые пыл Дана сходит сильно быстро, и он осторожно подхватывает меня под колени одной рукой и другой под спину, и поднимает наверх в спальню. Медленно, словно в первый раз, снимает с меня кофту и какое-то время любуется освобожденной из плена бюстгальтера грудью. А я лежу на кровати, расплывшись довольной лужицей и внимательно наблюдая за ним.       Впервые, шрам на лице кажется мне изюминкой, а не изьяном, и я провожу по нему пальцами, а затем поднимаюсь, опираясь на локти, и касаюсь губами. Дан в замешательстве смотрит на меня, и по взгляду я могу понять, что его пугают, но одновременно и радуют такие изменения, я обвиваю жилистую шею руками, притягивая к себе, и рвано выдыхаю, когда Дан, изменяя традициям, не входит в меня сразу, а постепенно спускается поцелуями от щек, к нижней части живота, уделяя особое внимание губам и шее, а руками участливо сминая грудь. Я перебираю пальцами жесткие волосы, отмечая, как приятно они проскакивают между пальцев, и разряд тока проходит по телу, когда острые зубы моего Дракулы очерчивают ореол вокруг соска, а затем сменяются языком и губами, пока его руки забираются ко мне под трусики. И я безумно хочу его направить, но это совершенно не входит в планы Дана, и он отталкивает мою руку, начиная пальцами дразнить клитор, а после, когда мои стоны сменяются просьбами, вовсе убирает свои руки. Мне хочется протестовать, кричать, злиться, ведь тело отчаянно жаждет его прикосновений, но даже губы Дана прекращают свою работу. Он нависает надо мной, вглядывается в глаза и гипнотизирует, как удав, играет со своей жертвой. — Дан, — я стараюсь выровнять дыхание и обуздать свой голос, но он дрожит, когда я крепко сжимаю пальцами плечи Дана, ощущая маленькие бугорки царапин, которые появились сейчас, закусываю губу, понимая, что согласилась играть по его правилам тогда, когда он полностью принял мои. И это кажется таким правильным, как то, что небо не может существовать без облаков, ведь оно уже не будет казаться таким идеальным и загадочным, если пристанет перед всем миром в своём обнаженном виде. — Пожалуйства, — прошу я, потянувшись за спасительным поцелуем, но Балан прикладывает палец к моим губам и качает головой. — Скажи это и я продолжу, — шепчет он, и его взгляд устремляется на мои губы. Его член упирается мне в бедро и я немного сдвигаюсь и подаю своё тело вверх, чтобы ощущать мужчину ближе, но он лишь смеется и качает головой. Я жалею о том, что единственное, что нас сейчас разделяет — тонкая ткань моих кружевных трусов, промокших до нитки от желания. Дан снова повторяет свою фразу, а я готова сделать, что угодно, лишь бы он только продолжал, лишь бы он был рядом до конца. — Скажи это сейчас. Я хочу видеть твои глаза. Скажи, и это будет акт настоящей любви, а не просто секс, — он смотрит на меня умоляющим взглядом, а пазл в моей голове упорно не хочет складываться, одна недостающая деталь потерялась где-то за пределами этой комнаты, но сознание упорно не хочет туда выпускать, поэтому я, подобно Василисе Старшовой, которую невзлюбила еще со Слепых, прошу подсказку зала. — Te iubesc, Tina, — шепчет он мне на ухо, а затем смотрит в глаза с такой нежностью, что я не знаю, чем заслужила такие взгляды. Сглатывая, чтобы хоть как-то смочить пересохшее горло, я беру его двумя руками за лицо. — Te iubesc, Dan. Я безумно тебя люблю, — наши губы сталкиваются в поцелуе практически мгновенно, но мне хватает и секунды, чтобы увидеть вспыхнувшие в глазах Дана феерверки. Его руки не пропускают и сантиметра моего тела, следуя по всем местам, где несколько секунд назад были ненасытные губы. Он испивает меня до дна, зубами стягивает за резинку трусы, припадая устами к клитору, и я не сдерживаю стонов и криков, и это кажется таким искренним и правильным, чистым, не смотря на всю грешность нашего положения, что я просто задыхаюсь от переизбытка эмоций, когда тело содрагается в сладких пытках оргазма, а потом переворачиваю Дана на спину и нарушаю все свои правила, касаясь губами головки члена, пальцами пробегаясь к его основанию, а затем проделываю всё то, что представляла себе всю неделю нахождения в Лондоне во время наших длительных разговоров. Дан хватает меня руками за голову, заставляя глубже заглатывать член, а затем резко тянет меня наверх, чувствуя прилив семени. Он кончает, притянув меня в поцелуй, в сплетении языков перемешиваются и наши собственные вкусы, а оторвавшись, Балан без остановки произносит моё имя несколько раз подряд, успокаиваясь только тогда, когда я закрываю ему рот своими губами, а потом запускаю руку между нашими телами, касаясь его члена, и нескольких движений хватает, чтобы он снова стал колом. Дан не дает мне доминировать, но и сам не дерзит быть главным. Мы ведем вдвоём, двигаясь навстречу друг другу, но в какой-то момент я снова говорю, что люблю его, сама того не осознавая, произношу по румынски, заглядывая Балану в глаза, а он отвечает мне тем же, но в конце предложения красуется «Таня», и мои ногти сильнее впиваются в настрадавшуюся спину, и толчки Дана становятся резче и жестче, и я не могу собрать себя воедино. В голове упорно прокручивается строка из его старой песни и я не сдерживаюсь, произнося её вслух. — Justify, — начинаю я, а Дан удивленно окидывает меня взглядом, приподнимает бровь, и заканчиваем мы уже вдвоём. — Секс, — почему-то мне хочется смеяться, но Балан прикусывает мочку уха, и меня захлестывает совершенно другой спектр эмоций. Я кончаю раньше, и Дан замирает, давая мне полностью насладиться этим моментом, он убирает волосы с моего лица, объясняя это тем, что хочет видеть мои глаза, ведь еще никогда они не были с ним так честны, а я готова просить прощения за каждую предыдущую ночь и извиняться за своё поведение, ведь так хорошо действительно никогда не было, ведь мы впервые любили друг друга, а не Дан любил за двоих, и я неожиданно поняла, почему ему так важно было слышать о моей любви и при этом заглядывать в мои лживые глаза, которые сейчас наверняка светились теплотой и светом.

***

— Давай исчезнем из этого мира? — я неуверенно отрываю глаза от слепящего солнца, и по траве начинают прыгать фиолетовые пятна. Сетчатка неумолимо проситься выйти, чтобы больше не подвергаться таким издевательствам, но я упорно ее не слышу. Кто-то из врачей говорил, что полезно смотреть на солнце. Кто-то ещё утверждал, что переизбыток его опасен для жизни. То же самое спустя десять лет совместной жизни я могу сказать и про Дана, что как ультрафиолет может как вылечить, так и погубить окончательно. — Двадцать пятый калибр или немного виски? — Балан смеется, вспоминая седую шутку, уже доставая с полки бутылку, а я неуверенно улыбаюсь, думая, что бы выбрать и уже наверняка знаю, что ничего из предложенного им не заберет меня дальше, чем это смогут сделать его объятия. Но, вопреки здравому смыслу, разум предательски склоняется к 5 миллиметрам, а стакан металом отблескивает на солнце. Я фыркаю, отгоняя плохие мысли и напористо прошу взять фужеры из сервиза, подаренного на свадьбу. Он подчиняется, хотя обычно действует на поводу у собственных Чертов и призраков, но я — его персональный Ад. И не послушаться своего Владыку для него — хуже смерти, что поджидает за каждым пьяным поворотом и крутым спуском. Дан любит адреналин, но когда он заставляет кровь вскипеть в жилах, а не предательски холодит кожу, либо если рядом согревает дыхание любимых девочек. В противном случае ощущение эйфории не наступает. Врезаясь в очередное препятствие на своем пути и отлетая на нулевой километр, Дан ощущает себя идиотом, ищущем солнце в проруби. Он не устаёт повторять это и через десять лет, а я всё так же, как и тогда, залажу ему на руки, хотя в последнее время меня все чаще с них вытесняют, но я чувствую себя маленьким ребёнком, когда Дан перед сном придавливает меня сверху ногой, и обвивая руками, поджимает под своё тело. И каждую ночь я ощущаю себя в полнейшей безопасности, укутанная его ровным дыханием.       Мой презрительный взгляд падает на бутылку, и я отодвигаю два фужера, морща нос, зная, что хоть годы и взяли своё, но его продолжает умилять это невинное действие с моей стороны. И он целует меня в кончик носа, обвивая руками за талию. — А можно выбрать свой вариант ответа? — я смеюсь, обвивая руками шею Дана, а в голову закрадывается мысль о том, что из-за своей импульсивности я могла всё разрушить. Балан проводит пальцами по моему лицу и улыбается каким-то своим мыслям. — Смотря что вы хотите выбрать, Татьяна Григорьевна, — он смеется, я закатываю глаза, когда слышу полностью своё имя и отчество. — Ты единственный, кто так меня называет. Для остальных же я — просто Тина, — я кладу указательный палец на губы мужчине, целуя его в щеку, прижимаюсь лицом к шее и вдыхаю любимый сладковатый аромат одеколона и банановой жевачки. — Моя жена по паспорту Татьяна Григорьевна Балана. Это измена — называть тебя именем другой женщины. Никогда не прощу себе ничего подобного, — он выдыхает мне в волосы, крепче прижимая к себе, будто я еще могу куда-то исчезнуть или сбежать, уже давно взяв за привычку находиться дома в перерывах от работы, если не на работе в перерывах от дома, ведь чем больше времени проходит, тем более одомашненной я становлюсь. — Тогда я выбираю вариант твоей любви, — Дан смеется и целует меня так же нежно, как и десять лет назад, а я зарываюсь пальцами в его слегка посеребренные волосы, которые он категорически запретил подкрашивать своему стилисту, и радуюсь тому, что могу видеть его настоящего. Я с напором отвечаю на поцелуй и мои руки забираются под черную футболку, но входная дверь хлопает, и я соскальзываю с колен, делая вид, что так и стояла, опираясь на стол до этого. Веня саркастически приподнимает бровь, жмет руку Дану и целует меня в щеку, крепко прижимая к себе. Мой взрослый мальчик. Точная копия своего отца, но более сильный и мудрый в свои двадцать с лишним лет. — А где Алиса? — Дан оглядывается по сторонам, и малышка забегает на кухню, мгновенно седлая своего отца, обвивает маленькими ручками шею Дана, предварительно потянув меня и Веню за футболку к себе. Я утыкаюсь носом в черные, как бездна, кудрявые волосы, заправляю их за ухо нашей малышке, одной рукой обнимая её и Балана, второй крепко прижимая к себе Веню. И в какой-то момент она поворачивается, поднимая на меня свои голубые глаза, и я тону в них, как всегда тонула в глазах своих любимых мужчин. В моих руках самое дорогое, что только может быть, и я не сдерживаю слёз, что замечают и Дан, и Веня, непонимающе переглядываясь между собой, и притягивая меня еще ближе к себе. И в этот момент я чувствую между ними невозможную ранее духовную связь, будто они два льва, готовых разорвать любого за нас с Алисой. Я крепче прижимаю к себе дочь, и благодарно смотрю на Веню и Дана, прекрасно понимая, что они не осознают даже и половины той любви, которую я испытываю к ним двоим.