Neurotoxin

— Ну что, ублюдок, нравится? Нравится такое моё отношение, а? — смех раздаётся по пустому подвалу съемного жилища, а приспущенная с лица серая маска, испещрённая несколькими надписями, приоткрывает ядовитую, циничную, потерявшую связь с этим миром, усмешку. Желтоватые, блестящие в полутьме, практически по-кошачьи, глаза смотрели неотрывно, пугающе, так пристально, будто Росен и вправду мог залезть внутрь головы Фореля, словно червь-паразит, бороздящий просторы чужого мозга и ползающий меж его извилин. Его пальцы, предусмотрительно обтянутые чёрными резиновыми перчатками, держали худой, аккуратный подбородок Ру почти нежно, почти не больно, и лишь большой и указательный пальцы впивались в кожу чуть сильнее, чем нужно. Веснушчатые щеки покрывали порезы и кровь, текущая с разбитого виска, затекающая в уши и держащая курс к тому самому подбородку, попадая на перчатки, скользя по ним и капая на пол, едва не касаясь кожи проворных, привыкших к воровству, рук. В ответ следует лишь тишина и опущенный, нарочито безразличный и недовольный взгляд. Разбитая губа кровоточила, из неё выступали алые круглые капельки и Вондерберг усмехнулся ещё шире, ещё ехиднее, еще безумнее. Приблизившись к чужому лицу непозволительно близко, он хищно оскалился, без малейших колебаний слизывая языком чужую кровь и наблюдая за реакцией. Привязанное к старому деревянному стулу тело едва ли дёрнулось, скорее от недовольства, нежели от смущения, или ещё какого-нибудь подобного чувства. Серый взгляд был устремлён всё так же куда-то вниз, прикрываемый чёлкой. Это молчание, и слишком явное, будто кинутое ему в лицо, безразличие выводили Росена из себя: что бы он не делал с Форелем, как бы не пытал его, как бы не причинял ему боль, тот никогда не плакал и всегда… всегда, чтоб его, молчал. Это действовало на нервы не хуже надоедливой девчонки, сестры Дэмона, что так и маячила перед глазами каждый раз, стоило зайти в их штаб-квартиру «Свободы». Нет, это раздражало даже больше. Или… Нет, не раздражало. Било по сердцу наточенным, до невозможности, ножом и заставляло сбивать костяшки каждый раз, успокаиваясь и в сотый раз выпуская Фореля из мёртвой хватки канатов. Заставляло вспоминать тот день, когда, ещё будучи детьми, они получили свои проклятия под музыкальное сопровождение пищащих и шипящих радио-помех, доносящихся из динамика маленького телевизора и разрывающих барабанные перепонки. На следующий день всё изменилось — жизнь Росена, их восприятие мира и… Руфо. Этот чёртов мудак стремительно начал изменяться с того, мать его, момента: с каждым днём его лицо выражало всё меньше эмоций, а в глубине зрачков всё больше и больше теплилась какая-то тайна. И Вондерберг был уверен — это секрет Форелевого проклятья, о котором тот упорно не хотел говорить уже чёрт знает, какой год. Росен знал, что проклятье убивает Руфо так же мучительно, как и его самого, а потому единственной его целью было узнать, как сделать лекарство, из-за чего он, мать его, и основал чёртову «Свободу», охотясь за энергией человеческих душ. Он слышал, как некоторые проклятые находили свои личные, уникальные, лекарства, и все они требовали немалого вклада, в виде человеческих душ. И не важно — Живых или мёртвых. Главное, что бы они были в достаточном количестве. И Росен не знал, почему его всё ещё заботило состояние некогда лучшего друга, но всё равно выполнял заказы каких-то влиятельных извращенцев и приносил им фото, а взамен получал редкие ингредиенты. И сколько бы попыток не было, сколько бы вариантов он не создавал, ночами сидя в домашней лаборатории, ничего не менялось — Форель всё так же молчал, всё так же беспристрастно смотрел на него во время завтрака и молчал. — Какого чёрта ты молчишь?! Какого чёрта ты совсем никак не реагируешь?! — рука, держащая связанного пленника за подбородок, отстраняется от его лица и Ру едва заметно выдыхает, испытав какую-то тусклую радость и, пусть и мизерное, но облегчение, перестав чувствовать прикосновения. Однако сразу после этого, не успела даже капля конденсата, сорвавшаяся с потолка, упасть на землю, щёку опалила хлёсткая пощёчина и старое, насквозь выпревшее, от сырости подвала, дерево трескается в районе задних ножек стула, к которому привязан парень и, потеряв шаткую точку опоры, Руфо с тихим крипом падает прямо на раскиданные по всему полу щепки дерева, всякий неприятно впивающийся в кожу сквозь деревянный узор спинки стула, мусор. В ответ снова следует осточертевшая тишина и Вондерберг рычит от раздражения, наступая на чужую грудную клетку, надавливая, пачкая давно испорченную белую рубашку пыльной подошвой кроссовок и вырывая из чужих губ лишь какой-то болезненный выдох, ни одного человеческого звука, даже кряхтения. — Какого чёрта ты так изменился? Что с тобой стало? Ты просто положил болт на нашу многолетнюю дружбу. Так нравится надо мной издеваться, да? Так весело смотреть на мои попытки тебе помочь? Тебе настолько плевать на меня?! — движимый неконтролируемой злобой, Росен срывает голос, то ли крича, то ли просто рыча от беспомощного раздражения. Пытки, приношение боли его, вроде бы, любимому… При них по телу разливалось странное противное тепло, обезбаливающее собственные раны, сбитые костяшки, или разбитый, в привычной потасовке с Дэмонтаниэлем и Тэнэ, нос. И в самом деле — стоит ему успокоиться и он ужасается тому, что сотворил с Руфо из-за своего чёртового психоза. Иногда Вондерберг даже думал, что за ним психушка плачет с такими вспышками гнева, но стоило в очередной раз почувствовать на себе безразличный, будто кукольный взгляд сожителя, он забывался и снова, снова, снова кидал его в подвал и продолжал свои ужасающие деяния. — молчишь, да, Руфо? Сейчас ты у меня помолчишь, сука. — нога пропадает с грудной клетки и Форель заходится в кашле, пытаясь захватить ртом как можно больше необходимого лёгким воздуха, получить живительную порцию кислорода. Его тело находится на грани, но он едва ли срывается что-то сказать, но сдерживается, смотря мутным взглядом вслед за действиями своего мучителя, наклоняющегося в непроглядную темноту, куда не дотягивается тусклый свет мигающей лампочки. Слышится маталлический скрежет, и Вондерберг поворачивается назад к Форелю, держа в руках увесистую, покрытую странными, будто от настоящей крови, пятнами, бензопилу, дёргая за нитку, заводя её и с безумным остервенением подходя к любимому парню. Настолько любимому, что даже ненавистному из-за своей циничности, из-за своей… показательной отстранённости. Инструмент бил по барабанным перепонкам своим ужасающим, чудовищным, рёвом, всё приближаясь к чужой шее, наверное, стремясь вызвать крик, мольбу или, чёрт побери, хотя бы страх в глазах. Но те, всё ещё покрытые пеленой, даже не смотрят на пилу, устремив взгляд на Росена, с чьего лица с каждой секундой всё стремительнее исчезало ликование, безумный энтузиазм и кровожадность. Когда бензопила едва ли не коснулась чужой кожи, Росен выдохнул, глуша её и уже без всякого интереса опуская на пол опасную игрушку. Почему? Почему это доставляет ему такое удовольствие? Почему перемешивается с гудящей в груди болью и вызывает ненависть к самому себе? Он… Он лишь хочет всё вернуть, как было. Хочет находится рядом с Ру, видеть хоть какие-то эмоции в карих глазах, но попытки раз за разом крошились в мелкую гальку, а Руфо, будто в насмешку над ним, продолжал спать в соседней комнате, завтракать с ним и явно не спешил вызывать чёртовых ментов, которые раз и навсегда прекратили бы его мучения, забрав Вондерберга, и засунув его в изолятор, одиночку или, и вовсе, в психушку. Тогда было бы проще — Росен бы понимал, что доигрался, что Руфо до него окончательно плевать, а он просто слетел с катушек от боли, и неразделённой, растоптанной, любви. Но день за днём он просыпался в подвешенном состоянии, уже потеряв понятие «Правильно» и «нормально». Он видел лишь безразличие крепостью с ебучую китайскую стену, и шатенистую макушку напротив себя, чей обладатель лениво играл в какую-то стрелялку на телефоне, жуя наспех приготовленный бутерброд. Росен… Не понимал, почему Форель терпит это, почему не избавляется от него. Это всё, всё, что он творит — больной способ Вондерберга быть рядом с Ру, и он был. Но от этого становилось тяжело, невыносимо, будто не он приносил мучения, а наоборот — занося каждый раз руку для удара, он будто бил сам себя но, не смотря на это, парень получал нездоровое, до судорог неправильное, наслаждение. Словно от прохладного душа в жару, или от массажа после тяжелого рабочего дня. И Росен сходил с ума, слетал с катушек, психовал, не понимал, почему это так приятно — делать больно живому человеку, к тому же, небезразличному лично его, Росена, сердцу. И догадка никак не хотела приходить в опустошённый, в плане мыслей, но наполненный до краёв животной, кровожадной, ненавистью, заставляющей зубы сжиматься, тереться друг о друга, и скрипеть болезненным скрипом, мозг. — Как же ты меня заебал, говнюк. — выдохнув, Росен опускается на колени, доставая швейцарский нож, ещё полчаса назад бороздивший чужую кожу, и перерезает верёвки одним ловким движением, а после берёт Руфо на руки, перенося на небольшой диван, и кидая в него шерстяное одеяло и синтепоновую мягкую подушку. Тот молчит, и устраивается поудобнее, лишь мимолётно жмурясь от пронизывающей боли во всём теле, но, впрочем, быстро сменяет жмурки прежним беспристрастным выражением лица, ведь это уже капец, насколько привычно: сменяющая жестокость, и мучения, забота, пусть и такая резкая, будто вынужденная. Но он не жалуется, кладёт голову на подушку и заматывается в плед, смотря на Росена своими невинными глазками, будто тот и не сошёл с ума вовсе, будто просто поссорились немного, мороженое не поделили, и скоро всё забудется, и они снова начнут вместе весело смеяться: Росен будет учить Фореля играть в футбол, а Ру, в свою очередь, приготовит какой-то вкусный, но незамысловатый завтрак вместе с Вондербергом, и будет смеяться, что тот весь измазался в муке, пока лепил котлетки. — Ты вечно молчать будешь? Я для тебя вообще меньше, чем пустое место, наверное. — Росен хмыкает, и отворачивается, не в силах вынести этот взгляд. Он чувствует себя отвратительно, но нос не опускает, горделиво держит его на высоте, и делает вид, что так и надо, что нормально играть в такие опасные игры, и использовать работающую бензопилу в качестве детской пугалки, размахивая ею у чужой шеи, и давя пяткой прямо в солнечное сплетение. Он хмыкает, хотя от этого игнорирования на глаза наворачиваются горькие, совсем не гордые, слёзы, и делает шаг, потом ещё, и ещё, идя к выходу, к лестнице наверх, ведущей вон из тёмного подвала. Он слышит тишину, от которой становится ещё хуже, но у самой лестницы его настигает тихий голос, слегка дрогнувший, и резко оборачивается, устремляя взгляд прямо на Фореля. — Росен… Останься, пожалуйста… Я не хочу быть один… — голос выравнивается только на третьем слове, и Руфо еле заметно сжимает в пальцах кинутое в него одеяло, то ли стараясь выглядеть более жалобно для убедительности, то ли всё-таки раздражаясь от действий Вондерберга и стараясь не выдать этого. Он игнорирует все слова Росена, все вопросы и рычащий монолог. Тот в ответ хмыкает. Первое, что этот русоволосый мудак сказал ему за два месяца, это «Я не хочу быть один». И Росен бы рад его послать, но, видя эту картину, он не может сдержать прилив нежности, подкатывающий к горлу тошнотворным комом, и идёт назад, хмурясь. — Какой же ты, блять, лицемерный… — с презрением бросает Росен, не зная, что сейчас преобладает в нём: любовь, или ненависть к этому маленькому, и такому хрупкому, на первый взгляд, мальчику. Он не знает, но послушно ложится рядом, чувствуя немного подрагивающее от холода, даже не смотря на одеяло, тело, и ловит губами лёгкий поцелуй, который бьёт по сердцу тяжелой кувалдой, ведь для Руфо это просто так. Форель просто играет с ним, играет, словно с прикольной марионеткой, зная, что от одного поцелуя Росен плавится, не важно, искренний он, или нет. Он по привычке, машинально, обнимает того за талию и, не сдерживая всю ту бурю, что кипит в нём, в его сердце, роняет несколько слёз, попадающих в поцелуй и придающих ему ещё более солёный привкус. Руфо открывает глаза, отстраняясь, и видит эти слёзы, слышит приглушенный и ломкий смешок, руку, прикрывающую предплечьем глаза, и вздрагивает, опуская взгляд. — больно… Знал бы ты, как больно ты мне делаешь. Хотя тебе, очевидно, плевать. — Губы изгибаются в кривой усмешке, с прикушенной губой и Вондерберг убирает руку, заглядывая в серые глаза своими, уже совсем не горящими. — Знаешь же, что я не смогу тебе отказать, так почему не останавливаешь? — голос срывается, и улыбка пропадает, а по щекам текут всё большие ручейки слёз сквозь прикрытые веки. Не следует всхлипов и шморгания носом, просто рваное дыхание из полуприкрытых губ. — Когда ж меня проклятье-то убьет, а? И Руфо молчит. Молчит, хотя ему тоже больно. Молчит, потому что в горле стоит такой же противный ком, стоит взглянуть на росена. И решает, что хватит молчать, потому что не может больше смотреть на это отчаяние. — Я расскажу тебе о своём проклятии. Расскажу, но позже. А до тех пор давай попытаемся общаться, как раньше? — голос вздрагивает вновь, и звучит неуверенно, он смягчается до непривычного нежно. — Пожалуйста, Росен… — жёлтые глаза смотрят удивленно, но на губах появляется едва заметная улыбка. И Росен шепчет «Давай», потому что хочет верить.