Из пепла

OST: Ashes — Céline Dion *** Будет ласковый дождь, будет запах земли, Щебет юрких стрижей от зари до зари, И ночные рулады лягушек в прудах, И цветение слив в белопенных садах; Огнегрудый комочек слетит на забор, И малиновки трель выткет звонкий узор. И никто, и никто не вспомянет войну — Пережито-забыто, ворошить ни к чему. И ни птица, ни ива слезы не прольет, Если сгинет с Земли человеческий род И весна… И весна встретит новый рассвет, Не заметив, что нас уже нет. Сара Тисдейл — Будет ласковый дождь, 1920г.

Обжигающая волна прокатилась по Сити, взорвавшись комом ярости и жара в самом его центре, а потом со скоростью голодного хищника взяв разбег оттуда вкруг до самых окраин и дальше, пожирая всё на своём пути. Она пылающим смерчем смяла, сжевала и выплюнула здания, спалила дотла деревья, обратила многомиллионное население центра в пепел, не оставив сил на пригород — там несчастные мучились ещё несколько минут, прежде чем сгинуть безвозвратно, — и затихла в сотнях миль от огромной воронки, которую оставило её прибытие. Бомба, коршуном упавшая с небес, смела своими крыльями всё живое, оставив лишь остовы зданий стоять памятниками самим себе. Сити разгорался, словно платье приговорённой Инквизицией ведьмы. После взрыва его зачищал начавшийся следом за смертью феникса-ударной волны огненный смерч — воняло палёным мясом и калёным железом, в воздухе неторопливо, подобно бархатной чёрной бабочке-паруснику, парил клочок пепла. Он вскинул свои ломкие крылья в последний раз и осел в светлых кудрях, тут же рассыпаясь в золу и пыль, как его старшие братья. Азирафаэль, будто бы почувствовав это трепетание, вздрогнул и вынырнул из своих мыслей, окидывая взглядом сложившийся, как карточный домик, огромный мегаполис — последнее пристанище людей в этой войне. Предпоследнее точно так же сгинуло в пламени тридцать две минуты назад, напоследок плюнув смертельную пилюлю в своего врага на другом конце земного шара. Глаза Азирафаэля, голубые — таким цветом некогда было небо, — вновь наполнились печалью. Он вроде бы уже несколько лет как понял и принял мысль о том, что человечество себя убьёт, но где-то глубоко внутри всё же надеялся, что этого не случится. Случилось. — И это — конец? — Ну, смотря что называть концом, ангел. Кроули, в отличие от него, не мигая наблюдал за всем этим от начала до конца — оглушительный вой, взрыв, вспышка невыносимого света, на минуту ослепившая его и превратившая змеиные зрачки за тёмными стёклами в ниточки, жар, охвативший всё тело, прочесавший кудри от лица и назад, но не могущий причинить ему вреда, отчаянные крики и плач, пекло незатихающего огненного смерча, стерилизующего весь Сити, кроме одной-единственной уцелевшей стены. На этой стене стояли они, крепко взявшись за руки и закрывшись крыльями от палящего кошмара. Ветер причудливо подвывал, пел свою поминальную песню, режась об кромку крыла демона, укрывшего им ангела. Не надо ему такое видеть.

Что ещё тут можно сказать? Эти молитвы больше не помогают. Каждое слово ушло в никуда.

Кроули, хотя и любил человечество, но он такое уже кое-где видел. И даже участвовал. Ему не привыкать. И всё равно рёбра больно царапало изнутри, подбираясь по бронхам выше, вставая комом поперёк горла, выступая влагой в уголках глаз. — Они уничтожили сами себя. Сами себя, Кроули! Демон молча прикрыл глаза, морщась, будто от головной боли. Быть может, так оно и было. Быть может, на секунду у него в ушах зазвучали крики совсем не людей почти семитысячелетней давности. — Иначе не могло кончиться с того самого момента, как они начали эту войну. Ты ведь и сам это понимаешь. — Но почему?! Это же… Это просто глупо! Убивать таких же, как ты, просто потому, что они живут на другом клочке земли — это же просто… — Идиотизм. Дурость. Слабоумие. Сумасшествие. Как и любая война, — он вздохнул и провёл своими длинными пальцами по предплечью ангела. — Как и любая война, Азирафаэль. Тот покачал головой, прижимаясь к острому плечу головой и всхлипывая. Кроули, ничего не спрашивая, крепко прижал его к себе, утыкаясь в пахнущую гарью и железом макушку волос. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась, стараясь угнаться за бешено бьющимся сердцем. Красивое лицо его, всё покрытое прахом и пеплом дóсера, расчертили кажущиеся проведёнными белым мелом дорожки слёз.

Что ещё можно сделать со всеми этими осколками, лежащими на полу? Я теряю голос, взывая к тебе.

— Человечество само себя убило, и не понадобилось никаких войн небесных и адских. И никакого демонического коварства, и никакой ангельской благодати — они всё сделали сами. Они выбрали совершать ошибку за ошибкой, пока это не привело их к гибели. — Но зачем тогда всё это вообще было? Зачем Она… — О, ангел. Это не Она. Это я дал им возможность выбирать, сомневаться, спорить, не соглашаться, думать своей головой. Однажды в саду, шесть с половиной тысяч лет назад, я указал им на выбор — такой же, перед которым встал когда-то сам. И они выбрали так же, как и я. — Но ты не погиб. — Нет, я не погиб. Они совершали ошибку за ошибкой — сами, по своей воле, но совершали, — а я… — А ты не совершал? — А я однажды выбрал тебя. Может, единственный раз в своей жизни сделал что-то правильно. Постояли, слушая рёв огня в отдалении. — Разве это могло бы случиться, если бы Она не одобрила? Весь этот выбор, искушение, ошибки? — Азирафаэль, кажется, нахмурился, а демон, напротив, грустно усмехнулся, смаргивая слёзы на кончиках ресниц. Его любимый, несмотря на прошедшие тысячелетия, всё ещё оставался чистым и иногда чуть наивным ангелом. — Мы с Ней всегда были чем-то похожи. Ангел и демон надолго замолчали, прижавшись друг к другу и глядя на беснующийся пожар, обращающий руины в пепел и обожжённый бетон. Они стояли долго, не говоря ни слова, но мысли их удивительно ладно текли в одном русле, переплетаясь, как два быстрых горных ручья, сливающихся в полноводную реку.

Ведь меня бросало в дрожь, Я лез из кожи вон, пока не оказался разбит. Я наблюдаю, как все эти мечты тают в воздухе.

Светло-серая бетонная стена одиноким монументом высилась посреди падшего человеческого пристанища, и на нём, как памятники самим себе, застыли безработные теперь его хранители — некие ангел и демон, крепко держащие друг друга за руки и молчаливо оплакивающие людской род. Никто не знал, сколько прошло времени— часы остались только на руке у Кроули, но уже не имели никакого смысла, — прежде чем пламя унялось и клубы дыма немного рассеялись, обнажая кремированный труп некогда крупнейшего в мире мегаполиса. Его стальные оплавившиеся рёбра всё ещё кое-где торчали из земли, изломанные бетонные кости уродливо лежали, стояли и свисали, вены дорог молчаливо застыли смоляной тенью, обречённые вовек больше не провезти по себе ни одного автомобилиста. На перепачканный сажей нос ангела приземлилась первая капля тёплого, какого-то нежного, будто прикосновение матери, весеннего дождя. Он моргнул и очнулся, почувствовав себя каким-то тоскливо-свободным. Неприякаянным. — Кроули, — позвал он любимого, — а что теперь будем делать мы? — Ну, — демон слабо улыбнулся, — у нас всё ещё осталась Альфа Центавра. Он отнял свои руки от мягких ладоней Азирафаэля и плавно спланировал вниз. Рыжая голова вскинулась, и на губах заиграла полуулыбка, с которой оксюмороном контрастировала солёная влага на щеках. — Ты со мной? — тонкая рука демона взметнулась вверх, к оставшемуся на стене ангелу, в приглашающем жесте, будто бы он звал его не в отчаянную неизвестность, а на лёгкий вечерний променад.

Пусть красота родится из пепла. Пусть красота родится из пепла.

Через двадцать четыре секунды его пальцы уже тесно переплелись с пальцами Азирафаэля, и они под дождём, который не суждено было увидеть человечеству, направились к припаркованной чуть в отдалении целёхонькой бентли. Дождь усиливался, превращаясь в ливень, прибивая к земле пыль и пепел, туша тлеющий Сити, оставшийся за их спинами. Будто бы тихие материнские слёзы превращались в ярость, в истерику, в отчаяние, как будто капли били в землю кулаками. Они уже оплакали эту смерть — теперь настал черёд природы. Кроули обернулся перед самой машиной и вдруг тяжело вздохнул, спадая с лица. Потоки воды хлестали его по лицу, смывая с кожи черноту, очищая побледневшую кожу, забирались льдом за шиворот, пропитывали одежду и утекали в многострадальную почву, словно унося с собой последнюю память о людях. Под сонату дождя он опустился на колени прямо в грязь и сложил ладони перед лицом, прижимаясь к ним лбом, сцепляя длинные пальцы. Нужно было закрыть этот гештальт. — Помяни, Господь наша, в вере и надежде жизни вечной род человеческий, отпусти им грехи и неправды, ослаби, остави и прости все вольные их согрешения и невольные, избави их от вечных мук и даруй им причастие и наслаждение вечное. Будь так. На ноги демон поднялся резко и гибко, выдыхая сквозь зубы и глядя вверх. Кроули не обращался к Ней, кажется, с самого апокалипсиса, но сейчас на небесные семейные разборки стало плевать. Вода заливала ему всё лицо, забиралась в глаза и нос, больно била. Стало тихо, и только ливень отчаянно тарабанил, потоки воды сливались в бурные ручьи, унося с собой мелкие камни, пыль и оплавленный пластик, прибивая отвратительный железно-горелый запах и стирая его, заменяя густым, плотным запахом весеннего дождя. На всей Земле остались только двое и дождь. Демон сдёрнул с себя очки и смял их одним жестом, отшвыривая куда-то в пустошь. Правило «не сорить» в этот момент перестало его хоть как-то волновать. Кроули обернулся и уткнулся взглядом в ангела, держащего руки точно в том же положении, что и он сам минуту назад. Лицо его прорезала кривая горькая улыбка. Отмолили, значит. Он махнул рукой, кивая на припаркованную в двух шагах машину — пришла пора уходить в бессрочный отпуск.

И когда я молюсь Богу, я спрашиваю лишь об одном — Может ли красота родиться из пепла? Может ли красота родиться из пепла?

Хлопнула дверца, и оба оказались внутри неизменной раритетной машины — Кроули, неизменно, за рулём, Азирафаэль, неизменно, на пассажирском сидении. Щёлкнули пальцы, высушивая их обоих, заработали дворники, сгоняя безнадёжно рыдающие потоки воды с лобового стекла, завёлся не видавший топлива вот уже сотню лет двигатель, привычно заиграли вечные пластинки Queen. Демон привычно фыркнул, а ангел привычно сменил музыку — его бентли почему-то уважала в этом плане больше, чем хозяина. Заиграла старая-старая мелодия, и Кроули, наконец, по-настоящему улыбнулся, нажимая носком кожаной туфли на педаль газа. Машина фыркнула и устремилась вверх, под острым углом к земле поднимаясь к тучам. В бентли всё было по-прежнему, ничего не изменилось для неё — всё тот же хозяин и его неизменный спутник. Вместе сквозь года и века в машине, ставшей символом стабильности и дома. — Куда, мисс? — демона, казалось, наконец отпустила стоящая в горле боль, преследовавшая его в городе, и в золотых глазах заиграли искры, когда он с ласковой усмешкой посмотрел на своего ангела, любуясь. В конце концов, самое главное — его дорогой спутник — всё ещё был с ним, а значит, это ещё не конец. Тот засмеялся, пуская от уголков глаз лучики морщинок и сжимая на мгновение худую ладонь, покоящуюся на руле, в простом и нежном жесте. — К звёздам. Всё ещё начнётся заново, время замрёт, переведёт дыхание и помчится снова. Ещё будет новое начало и новая жизнь. Ведь — они верили в это — всё будет хорошо в конце концов. Если сейчас не всё хорошо, значит, это ещё не конец. Позади осталось совершившее самоистребление человечество. Впереди была неизвестность. В салоне пела Селин Дион. Ты здесь, и я ничего не боюсь. Я знаю, что буду любить тебя вечно. Над нашим чувством не властно время. Ты всегда в моём сердце, И я буду любить тебя вечно.