балкон

Хосок хватается за ручку двери только раза со второго, рядом старая бабка ворчит, что Чон – наркоман, и место ему на помойке, а не среди ‘приличных и аккуратных жителей их не менее приличного общежития’, а ещё рядом, прямо возле этой столетней двери, стоит коробка, где прямо сейчас рожает чья-то кошка, а за самим ‘приличным общежитием’ Хосокова соседка снизу, пятнадцатилетняя Монкут, трахается с несколькими парнями одновременно за пачку сигарет. Самое приличное, блять, место во всем ёбаном городе. В коридоре на первом этаже стоит, согнувшись и схватившись за живот, блюет в мусорное ведро парень. Хосок хотел с ним замутить пару недель назад, потому что красивый, вроде как, но потом узнал, что в эту обшарпанную общагу этот парень приезжает не помочь какому-то там родственнику, а… Он тут живет, собственно, а значит – много не зарабатывает. Позже Чон узнал, что у того ещё и имя совершенно дебильное: Чон… как-то так, в общем – Хосок не помнит, честно. Но имя тупое и детское, совершенно не подходящее для такого кабана, как этот. На втором этаже к нему подбегает ещё одна умалишенная жительница этого ‘чудного’ места, пытаясь впихнуть в его порезанные руки какой-то талисман, быстро проговаривая, что он от каких-то бесов, духов и прочей нечисти. Хосок усмехается, думая, что таким образом эта сумасшедшая пытается избавится именно от него. – Сейчас очень много всякой нечисти развелось из-за ваших телефонов и компьютеров, бесы овладевают детьми! Я просто хочу помочь, Хосок-и, я – – Себе сначала помогите, тётенька. – перебивает Хосок, улыбаясь, и обходя ненормальную. Он никогда не хотел заводить дружеских отношений с кем-либо из этого места. Хотя чем-то все жители схожи: полной обречённостью, желанием поскорее сдохнуть и сумасшествием – кто-то больше, кто-то меньше. Хосок в какой-то степени рад, что живёт всего на втором этаже, потому что после жесткой попойки или случайного перетраха с кем попало в квартире 'друга' задница и голова болят адски. Но одновременно с тем, Хосок каждый раз задумывается о том, что когда он все таки выпрыгнет из окна, то насмерть не убьётся. Пошатываясь, Чон стоит возле своей двери и пытается ключом открыть старую тупую дверь. Когда парень попадает связкой мимо третий раз чувствует, что кто-то ударил его по заднице. Повернув голову, Хосок видит только удаляющуюся голую спину его сорокапятилетнего соседа Пак Дуонга. Фыркнув, Чон таки попадет в скважину и открывает тупую дверь. Заходя, его худощавые пальцы цепляются за три кровавых развода, что поместились на краю двери. Хосоку было всего девятнадцать, когда его пьяный отчим приполз в эту самую комнату вонючего общежития пьяный в полное дерьмо и озверел, решив, что самым оптимальным вариантом 'преодолеть стресс' будет избить какого-никакого, но сына. Хосок, в силу свой худобы, не смог и руки скрестить, как недо-папаша уже со всей силы проехался тяжелым кулаком по щеке, а после, когда ребенок уже лежал на полу, тихо скуля от боли, отчим начал избивать его и ногами. Хосок не думает, что дешевая водка действовала на этого алкоголика положительно, но почему-то, после избиения, когда отчим выпил на общажной кухне вместе с другим алкоголиком, он приполз обратно в комнату и начал вымаливать у Чона прощение, пока тот яростно махал головой, не соглашаясь простить, и пока сидел, весь заплаканный, в углу, прижимая колени к груди. 'Отцу' не понравился такой ответ, поэтому, в довершение картины, он решил пасынка ещё и изнасиловать. И когда на Хосоке осталась только футболка, что досталась ему от прошлого маминого любовника, и боксеры, от отчаянья он огрел отчима по тупой голове утюгом. Тот хватался за раненное место и пытался отползти к двери, и почти это сделал, на самом деле. Но прямо когда короткие толстые пальцы ухватились на дверь, Чон-младший ударил отчима в спину большим кухонным ножом. Надоело. Последняя нервная клетка уничтожена. Увидев тогда Хосока в одной огромной белой футболке, красных боксерах и с рассеченной губой их его соседка напротив, от чего-то, поняла все правильно. Хорошая женщина была, жаль, старость свое взяла. Ну а эти три развода по-прежнему хранят прекрасные воспоминания. Поставив телефон на зарядку, Хосок с удивлением отмечает, что уже двадцать второе сентября. Забавно, он уходил в обед двадцатого. За молоком. Где молоко Хосок не знает. Наверняка, какой-нибудь очередной идиот на очередной вечеринке выпил его, нажравшись на спор перца чили. Расталкивая разный мусор, одежду, а после пиная ещё и нахер никому ненужную гитару, которую Хосоку подарил отчим, когда пытался понравится, а не когда смог проявить истинную сущность, Чон выходит на балкон, еле открыв тяжелую дверь, что постоянно заедает. Хосок, возможно, и хотел иногда бы сесть и сыграть что-нибудь депрессивное на этом инструменте, что у многих ассоциируется с посиделками у костра с друзьями, но... Он не умеет. У него нет таланта. Ни к чему. Хосок грузно падает на стоящее по правой сторону балкона стул, что жалобно скрипит, чиркая зажигалкой. – Блядство. – шипит Чон, когда зажигалка и с пятого раза не зажигается. Шатена радует, пожалуй, что он единственный, у кого есть балкон в этом захудалом месте. У остальных таких привилегий никогда и не было, а у его соседа, того самого Пак Дуонга, он обвалился ещё в девяносто третьем. Кажется, бетонное сооружение тогда упало на двух детей, что ошивались под самыми стенами общежития. Тогда им было по семь. А сейчас могло бы быть тридцать один. Хосоку остальных жаль, на самом деле. Он может курить на свежем воздухе, наслаждаясь ёбаным уродливым закатом, пока остальные курильщики вынуждены высовывать свои огромные морды через маленькую форточку, пытаясь ещё и сигарету как-то удержать. У Хосока есть ещё одна привилегия, пожалуй, которая лучше даже, чем курение ‘на улице’… Он может сбросится со своего балкона. Парень слышит как из-за двери доносятся громкие стоны, а после и слышит, как о его дверь ударяется кое-кто, чуть эту дверь и не выбив. Монкут опять в порыве страсти решила дать себя выебать прямо возле хосоковой двери. Чего Хосок не понимает, так это того, почему парни все ещё ведутся на эту девушку. Нос картошкой, глаза с короткими ресничками, тонкие губы с уродливой родинкой почти под носом и огромные щёки. – Ёбаная свинья. – усмехается Чон, потушив сигарету о еле держащееся перила балкона. Что особенного можно найти в столь страшной личности Хосок не знает. Монкут умная и завлекает интеллектом? Нет, умная бы придумала, как заработать, а не ложилась бы под всех. Монкут красивая? Нет ведь, жила бы тогда нормально. Монкут богатая? Точно нет, потому что тогда бы Чон вообще с ней был не знаком. Живот Хосока урчит, настойчиво и довольно громко напоминая о том, что никотин и алкоголь – не еда. Только парень собирается пойти на кухню, что бы съесть что-нибудь, как вспоминает, что у него ничего нет уже неделю и в магазин он пока не собирается. – Прикурить не найдется? – спрашивает басистый голос, чей обладатель после падает на стул так же устало, как и Хосок пятнадцать минут назад. Тэхен. Кто же ещё. Чон молча протягивает зажигалку. Они общаются так каждый день: Ким приходит и садится на левый стул, спрашивая, ‘не найдется ли прикурить’, а у Хосока всегда находится. Не здороваются, не спрашивают как дела, не говорят о погоде – сидят ровно одиннадцать минут в тишине. За это время Хосок выкуривает три сигареты, Тэхен – две. – Что привлекательного в Монкут? – спрашивает Чон после ровно одиннадцати минут, не поворачиваясь к младшему. – Ее доступность. – усмехается Тэхен и затягивается уже третьей сигаретой. После всегда проходит ещё четыре минуты, за которые Тэхен докуривает третью сигарету, а Хосок смотрит на уродливый закат. – Ты в последнее время много говоришь об этой девчонке. – констатирует Ким, снова усмехаясь, – Влюбился? – А ты в последнее время много говоришь о старой маразматичке Кан во время того, как трахаешь меня. – шипит Хосок, повернувшись к младшему, что все так же беззаботно курит, улыбаясь, и выпуская дым, – Влюбился? – лукаво улыбается Хосок, вставая, и уходя обратно в комнату, вскидывая руки: – Ну так пиздуй к ней! Шатен проходит к импровизированной кровати, что является лишь старым матрасом, и падает на нее, раскинув руки в стороны. Заебался. Через двенадцать минут приходит Тэхен, который почему-то пиздец как сильно любит смотреть на уродливый закат с хосокового балкона. – Мог бы посмотреть со мной на закат. – говорит Ким, укладываясь рядом и сцепляя руки в замок на своем животе, – Он сегодня особо прекрасен. Хосок не понимает. Не понимает, почему Тэхен видит что-то прекрасное в столь уродливом кроваво-красном закате. Хосок не понимает, почему в уродливом Тэхен видит прекрасное. Почему, когда старуха возле общежития ворчит, что Ким – психически больной и место ему в дурке, – он замечает что на ней сегодня красивое платье; почему в шлюхе Монкут, что не проявляет к Тэхену никакого уважения и посылает нахуй, – Тэхен замечает, что она сегодня добрее, чем обычно, так как к приевшемуся маршруту не добавляет привычного «уёбок»; почему, когда Тэхен заходит в коридор, он замечает не блюющего парня, а то, что лампочка в коридоре горит яснее. Тэхен не оптимист, нет. И в стакане с водой он не увидит, что тот наполовину полон, а не пуст. Тоже нет. Тэхен просто и правда ёбнутый и место ему в дурке, как и ворчит бабка; Тэхена просто и правда уважать не за что и посылать каждодневно надо, как и делает Монкут; Тэхен, возможно, и правда наркоман, как говорит обкурившийся парень, что пьет, не просыхая. Хосок фыркает на Кимовы слова и отворачивает голову к окну, что бы убедится в том, что закат все таки уродливый. Раньше Чон, и правда, души не чаял в закате. Сбегал с последних уроков в школе, что бы успеть попасть к окольным путям, где стояли заброшенные вагоны: садился на одну из выдвижных ступенек и просто смотрел. Как голубое просторное небо становится более светлым, затем горизонт становится пастельно желтым, потом – розовым, красным, пока небо не становилось темно-синим с мерцающими редкими звездами, которых со временем становилось все больше и больше, как и пропущенных звонков от матери, которая уже начинала волноваться, где же ее ненаглядный сыночек. Когда же в город приезжал погостить Он Хосок, и вовсе, с ума сходил. Тот забирал его на своем байке под удивленные возгласы одноклассников и они ехали далеко-далеко, проезжая и те самые окольные пути, выезжая за чертоги маленького городка, и приезжая в сельскую глушь. Там они ехали ещё двадцать минут к их месту. Небольшое озеро, возле которого грустно наклонилась старая верба; небольшое озеро, из зарослей которого слышалось кваканье лягушек; небольшое озеро, возле которого Он напоил его пивом, а после нежно целовал везде, нависая сверху. Всего лишь небольшое озеро, которое видело огромную тайну. Тэхен переворачивается, наваливаясь на Чона всем своим весом, и вдавливая того в старый матрас, который до сих пор хранит запах и воспоминая о том, как на нем произошел Хосоков и Его третий раз с друг другом. Ким мокро и со слишком большим количеством слюны вылизывает Чонову шею – не целует. Просто вылизывает, как преданный пёсик. Хосок Тэхена от себя ладонями отталкивает и после ступней ещё и в пах упирается, давая ясно понять, что если младший просто хочет этого – то пускай берет, а не начинает устраивать прелюдии, в которых он так же, как и Хосок в игре на гитаре. Никак. Ким быстро ориентируется и так же быстро стягивает с Чона одежду, оставив только белую футболку и красные боксеры. ‘Прямо как в тот день’ – думается старшему и он усмехается. Хосок чувствует, как Ким носом отодвигает край футболки и целует сначала ниже пупка, а после – отодвигает языком боксеры, и проходится своим длинным, шершавым, мокрым языком там. – Заебал. – шипит Чон и бьет младшего ногой в челюсть, что бы тот перестал творить такую херню и просто перешел к тому, что так желает Кимов дружок, который уже существенно так упирается парню в спортивные штаны. Тэхен медленно опускает голову вниз и хрустит шеей, а старший покорно ждет, когда же этот ублюдок начнет действовать. Младший одним резким движением срывает эти чертовы боксеры и упивается хищным взглядом в член старшего. Обхватив его рукой, начинает активно вылизывать. И как бы Чону не было противно, он, пожалуй, признает, что ему до одури приятно. Тэхен мерзкий. С этими тараканами в голове, коих слишком много, и, наверное, именно из-за этого они у него уже через уши лезут; с этими мокрыми поцелуями и заёбами во время секса, когда ему неожиданно хочется ласки; с этими его философскими, блядь, рассуждениями, которые появились из-за диагностированного дефицита внимания в подростковом возрасте. С этим его уёбищным и слишком правильным видением мира. – Как я тебя, блядь, ненавижу. – смеется хрипло Чон и закусывает ребро ладони, потому что плакать, сука, хочется. Хосок переворачивается на живот, приподнявшись на коленях, и оттопырив свою 'огромную задницу', как однажды сказал ему парень из его школы – Пак Чимин – в целях оскорбления. Чимин был… хорошим парнем, наверное. Жаль его, на самом-то деле. Хосок приходил к нему два месяца назад… Тот захлебывался в собственной рвоте, закатывал глаза и бился в конвульсиях. Агония передозировки. Сквозь неконтролируемые слёзы Пак смог различить свою школьную жертву и хоть как-то молил о помощи и спасении, проговаривая по несколько раз ‘помоги, Хосок’, пару раз добавляя истеричное 'пожалуйста'. Чон с радостью бы помог, потому что, в конце концов, все мы люди, но… Хосок Пака за человека не считает. Поэтому Чон тогда ухмыльнулся, пнул бывшего, но уже прощенного, обидчика, что бы тому было удобнее захлебнуться в собственной рвоте, и ушел, даже не хлопнув громко дверью. Матушка правильно говорила подростку Хосок-и, когда выпивала на кухне с пьяным друзьями отчима, что жизнь обидчиков обязательно накажет. Только вот почему жизнь наказала ещё и Хосока – не понятно. Ким наклоняется, проводя своим мерзким языком по позвонку, а затем медленно отстраняется, ухмыльнувшись, что бы в следующую минуту резко войти в полную длину в податливое тело. Губы Чона раскрываются в немом крике, а тело пронзает адская боль, а не райское наслаждение. Но про 'шлюху' Чимин-и все таки был прав. Хотя Хосоку уже двадцать пять полных лет и от 'СПИДа от до сих пор не сдох', а Чимин загнулся на двадцать четвертом году своей королевской жизни с этими 'легкими наркотиками'. Тэхен в этой время бездумно вколачивается в своего хёна, потому что за этим он пришел. Ким же, сука, не дурак: он не приходит сюда попить чаю или же дешевого пива, не приходит поиграть в гонки на плэйстейшен и не приходит поиграть в карты на раздевание. Он приходит сюда потрахаться. Хёну хуёво – и Тэхен пользуется этим. Младший не знает, что произошло у этой неженки в детстве, в юности, в теперешнем времени – похуй. Он просто не знает, и знать не хочет. Хён у него, хоть и та ещё депрессивная принцесса и ебало от всего воротит, но о своих проблемах Киму не ноет, потому что знает – не нужно. Ни Тэхену – знать, ни Хосоку – ныть, ни старым клушам на скамейке – слышать. Младший кончает с протяжным стоном и заваливается рядом, практически сразу же, засыпая. – Мелкий идиот. – усмехается старший, приподнявшись, и смотря на храпящего парня. Через пять минут Хосок и сам засыпает, уткнувшись в мягкую, на удивление, подушку, и натянув на голую задницу простыню. Просыпается Чон в два часа и три минуты ночью. Его режим сна так сбит. Тэхен, который, похоже, плохо воспринимает просьбы и оскорбления, все равно курит прямо в комнате. Оперевшись спиной о изголовье кровати и сложив руки на широкой и сильной груди. Много выёбываешься. – Заебал. – в очередной раз за вечер говорит старший и тянет 'руку как у дистрофика' к смуглой руке Кима, что пиздец какими длинными пальцами обхватывает фильтр. Хосок забирает у младшего сигарету и затягивается один раз, в очередной раз убеждаясь, что Ким курит отвратительные сигареты. Этот идиот пытается смягчить себе жизнь тем, что курит вишневые сигареты? Попробуй с горечью на языке и противным ядом в теле, детка. Тэхен забирает свою хрень обратно и тушит окурок о язык. Ёбнутый. А после пытается выкинуть его через балконную дверь, что настежь открыта, но не попадает, поэтому бросает попытки сразу же и отворачивает голову к окну. Это он так демонстрирует, что не хочет общаться с таким депрессивным старшим? Хосок первый решает подать голос, спрашивая какую-то херню, которая ему, впрочем, даже не интересна: – Как там Нам – – Ты все ещё скучаешь по нему? – резко перебивает парень, на что Чон фыркает: этого пиздюка не учили культуре. Хотя кому учить, если отца у него в принципе нет, а мать сутками пропадала на трех работах, что бы обеспечить эту неблагодарную тварину. – Что? – недоумевая, хмурится Хосок. – Ты – идиот. – хмыкает Ким, бросив на старшего взгляд, словно на тупого щенка, – Если ты скучаешь – то позвони. Пригласи его сюда. Отправь сообщение с прикрепленным фото твоей задницы – не знаю, что угодно. Тэхен, хоть и кажущийся ветреным и с таким же перекати-поле в голове, за Чона на три года младше, и все равно, сука, умнее. Жаль ему этот ум в жизни не помог стать даже психотерапевтом. Ким откидывает одеяло, натягивает замызганные спортивки, которые у него ещё с подросткового возраста, и уходит, как это обычно бывает – не прощаясь. На часах три часа и двадцать четыре минуты после полуночи, когда хосоков палец тянется к кнопке вызова номера, который он полюбил ещё лет с пятнадцати всей душой, но до сих пор, на удивление, не выучил. – Да? – слышится на том конце сонный и хриплый голос. – Приезжай ко мне, Юнги. – шепчет Чон в подушку, двумя руками ухватившись за телефон, как за спасительный круг, и скручиваясь на огромной кровати, на которой он ночь может провести ни с кем. – Хосок, я… я не могу. – говорят нетвердо, – У меня жена, и... и… ребенок… два. Я не – – Плоская задница твоей жирной жены ничего не стоит. – продолжает быстро шептать Чон, повысив шепот на последних словах, словно крича. Хосок отчаянно кричит, что бы его спасли. – Хосок, я… А никто настолько нагло не слышит. – Приезжай, – говорит, усмехаясь, Хосок, – Дядя Юнги…