Сумерки

У Чуи трясутся руки. Дадзай чувствует это всем телом — сложно не чувствовать, когда тебя держат за воротник рубашки так, что носки туфель едва касаются асфальта под ногами. — Гребаный суицидник, — голос у Чуи тоже дрожит. Дадзай жадно ловит малейшие детали: болезненную складку между бровями, побелевшие, сжатые в тонкую нить губы, расширенные зрачки — слишком сильно, даже учитывая сумерки, тяжело нависшие над Йокогамой. Он наслаждается этими деталями так, как обычно взрослые — дорогим алкоголем или красивыми женщинами. — Если так горит сдохнуть, делай это не на моих глазах и не на миссии! — Чуя встряхивает его с такой силой, что голову невольно запрокидывает назад. Дадзай опускает веки и вслушивается в хриплый голос; ловит ухом сбитое дыхание; полной грудью вдыхает страх, которым в холодном осеннем воздухе несет от Чуи на метры вокруг. Чуя едва успевает. Под ногами россыпью тусклых монет валяются сплющенные гравитацией пули — еще, наверное, теплые на ощупь. Чуя снова встряхивает Дадзая за шиворот и что-то рычит — надломленным, севшим от страха голосом, поэтому совершенно не угрожающе. Дадзай не слушает: он вызывает перед внутренним взором огненную комету, в последний момент вспыхнувшую перед ним, когда он вышел прямо под прицел вражеских автоматов. Чуя не может использовать на нем свою способность, чтобы остановить пули. Оттолкнуть Дадзая с линии огня он тоже может не успеть. Ему остается только закрывать Дадзая собой. Сейчас Чую трясет от страха, потому что он слишком хорошо понимает: еще миг — и было бы поздно. — Какого хера ты вообще полез вперед?! Ты должен был прикрывать пути отступления и снимать с безопасного места тех, кто попытается бежать! Авангард на мне, это, черт подери, был твой план, ублюдок! Дадзай поднимает веки и наконец смотрит Чуе в глаза — болезненно голубые на смертельно бледном лице. Растягивает губы в мягкой улыбке. — Ситуация изменилась, так было лучше, — врет легко и просто — работа завершена, а значит, можно отойти от собственного принципа. Дадзай никогда не мог понять стремление Чуи защищать тех, кого он считает «своими». Тот факт, что Дадзай теперь тоже «свой» — несмотря ни на историю их знакомства, ни на постоянные ссоры и конфликты — колет в груди чем-то по-мазохистски теплым и сладким, и Дадзай не хочет отпускать это ощущение. Чуя не выдерживает его взгляд и разжимает пальцы на помятом воротнике. Резко разворачивается, прячет все еще дрожащие руки в карманы. — Черта с два я стану тебя в следующий раз спасать! — бросает через плечо, и Дадзай прекрасно понимает, что это тоже ложь. А еще — что Чуя и сам об этом знает. Холодная осенняя ночь нежно обнимает Йокогаму, ветром проносясь по темным улочкам и каплями сконденсированной влаги замирая на сплющенных пулях под ногами. Чуя больше ничего не говорит: не вытаскивая руки из карманов, он уходит. Сутулая фигура растворяется в почти превратившихся во мрак сумерках. Дадзай провожает его взглядом, не снимая с лица мертвой улыбки. Он знает, что обязательно сделает это еще раз.