— Кофе, булочку и поцелуй

Миста вздыхает — в очередной раз за последние сорок минут — переворачивается на живот и накрывает голову подушкой, начиная мычать про себя любимую песню и совершенно не смущаясь из-за отсутствия слуха или голоса. Не помогает. Громкое "а-а-ах!", доносящееся из-за стены, казалось, становится ещё громче и заводит себе компанию в виде отчётливого и протяжного скрипа кровати. Тянуться за наушниками лень, поэтому он с силой бьёт по стене кулаком, надеясь, что там хоть немного притихнут. Ничего, кроме боли в ребре ладони, не происходит, и Миста недовольно выругивается во весь голос. За стеной на мгновение воцаряется тишина, после чего ответом становится оглушительный стук и плохо разбираемый, но язвительный голос Леоне, напоминающий, что он имеет полное право трахаться у себя дома в любое время, когда ему вздумается. И ещё через секунду скрип возобновляется. От возмущения Миста едва не давится воздухом и всё же встаёт, чтобы подобрать со стола наушники. Иначе ночь рискует стать очень длинной и бессонной. По пути обратно к кровати он затейливо проклинает того умника, который спроектировал в доме настолько тонкие стены. А заодно и людей, которые категорически не желают ссориться и ругаться потише, эгоистично не думая о тех людях, у которых, между прочим, несколько месяцев нет секса. Садисты и изверги, выносит вердикт Миста, ныряя обратно под одеяло. Он ничего не имеет против своих соседей, но иногда хочется их по-человечески убить. И искренне благодарен музыке, что вскоре отрезает его от остального мира. В основном, конечно, от очередного протяжного стона, прорвавшегося даже через мощный голос солиста группы Pillar Men. Леоне стоило пойти работать не в полицию, а куда-нибудь, где требуется много и громко орать. Утро начинается с боли в висках и ощущения наглого хвоста прямо поперёк лица. Открыв глаза и встретившись взглядом с невозмутимой кошачьей мордой, он вздыхает и пытается сесть так, чтобы золотистая меховая туша не проехалась когтями по всему, до чего только могла бы дотянуться, оставляя длинные царапины, которые потом будут чесаться и долго заживать. Проверено и запомнено. — Доброе утро, сволочи, — со вздохом произносит Миста и ловит на себе ещё один голодный взгляд, на этот раз с подоконника, где виднеетя слабо различимый за занавеской силуэт. Понимая, что ещё немного и вместо корма съедят его, он приходит к выводу о необходимости встать. Коты крутятся под ногами по пути в ванную, где Миста долго пытается выдавить из тюбика остатки зубной пасты и изучает в зеркале своё лохматое сонное отражение, по пути из ванной в кухню и по пути от чайника к холодильнику. Секс прыгает на Пистолса и пытается ухватить его за хвост, после чего, обиженно мяукнув, прячется под стол и уже оттуда пристально следит за всеми действиями хозяина, прижав к голове уши, по которым получил лапой. Миста смутно помнит, почему назвать котов в честь старой рок-группы ему показалось хорошей идеей и сколько они тогда с другом выпили, но сделанного не воротишь. Всё равно животные похожи как две капли воды и воспринимают постоянную путаницу в своих кличках довольно равнодушно. Ещё бы не орали так громко от голода; Мисте каждый раз кажется, что они не просто орут, а мяукают его имя, противно растягивая гласные. — Жрать, — хмуро объявляет он и чешет колено, гипнотизируя бурлящую за стеклянной поверхностью воду. Заваривать себе готовый завтрак под дружное кошачье чавканье даже как-то уютно и настроение медленно ползёт вверх, пока не достигает отметки "в принципе неплохо". Боже, благослови воскресенье. Леоне обнаруживается на лестничной клетке: облокотившись спиной о стену, с максимально довольным лицом вытаскивает из пачки сигарету, намереваясь щёлкнуть зажигалкой и от души насладиться первой утренней сигаретой. Ничто в его внешнем виде не указывает хотя бы на малейшие признаки раскаяния. Сука такая, обречённо думает Миста при виде красноватых пятен, разукрасивших всю шею, и молча пристраивается рядом. Он давно уже привык к тому, что просить Бруно и Леоне быть потише бесполезно, потому что в ответ лишь следуют подколы, связанные с тем, что у кого-то нет личной жизни и он просто завидует, и да, чёрт возьми, возможно, так и было, но совсем необязательно говорить об этом вслух! Одно дело знать о собственной проблеме и совсем другое — выслушивать снисходительно-ироничные советы, одновременно улавливая искренне сочувствующий взгляд, будто говорящий "Ничего, у тебя всё ещё впереди, не отчаивайся". И это при том, что разница в возрасте у них всего несколько лет, а ведут себя как родители, чей ребёнок пришёл за утешением. В общем, Миста решает не ввязываться в очередной бессмысленный спор и не портить себе настроение, которое после первой же затяжки буквально рвётся вверх. Они уже несколько минут разговаривают ни о чём, лениво перебрасываясь фразами, когда Леоне вдруг спрашивает: — Видел, новую кондитерскую открыли? В паре кварталов отсюда. Миста честно пытается вспомнить и даже хмурит брови, но память категорически отказывается выдавать хоть что-то. — Неа. — Сходи, — раздаётся в ответ; Аббаккио отнимает от губ сигарету, на которой остался едва заметный тёмный отпечаток помады, и смотрит на своего собеседника неожиданно внимательно, без тени ехидства, обычно скрывающегося в глубине его жёлтых глаз. — Цены хорошие, кофе... м-м-м, даже Бруно такой не варит. — Смотри, чтобы он тебя не услышал, — фыркает Миста и невольно косится на дверь соседской квартиры, памятуя о том, как ревностно Буччеллати относится к своим кулинарным способностям. — А это его собственные слова, — после очередного клуба дыма, выпущенного в приоткрытую форточку, Леоне наконец-то смотрит на Гвидо с теми самыми лукавыми огоньками в глазах; и слава богу, можно было решить, что его подменили. — Сходи, сходи. Продавец просто очаровательный, тебе понравится. Нет, Леоне точно не родитель. Он вредный старший брат, потому что никакие родители не будут пытаться свести своего ребёнка с парнями, от чего тот постоянно и решительно отказывается. Стоило только раз упомянуть по пьяни о том поцелуе с одноклассником! Ничего хорошего по пьяни, кажется, в его жизни вообще не выходит. — Я не гей, сколько раз говорить, — почти обиженно вскидывается Миста, делая последнюю затяжку. — У тебя капюшон толстовки с членом над лицом, — невозмутимо замечает Леоне и стряхивает пепел в банку, выставленную на подоконник. — Просто прими истину и перестань ебать себе мозг. От подзатыльника Аббаккио спасает выглянувший из квартиры Бруно. Приветливо улыбается и предлагает зайти на чай. Миста справедливо решает, что после того, как эта парочка всю ночь издевалась над его нервами и слухом, отказываться нельзя ни в коем случае. На выходе Леоне коварно засовывает в карман толстовки листовку с рекламой той самой кондитерской, не оставив никаких шансов не заглянуть и не узнать, что же там такого интересного.

***

До чудо-места, где варят кофе, на который Леоне теперь облизывается каждое утро, Миста добирается только в среду вечером, еле передвигая ноги после учебного дня, потому что преподы, кажется, вконец рехнулись и каждый считает, что кроме его предмета студентам нечем заняться, так что будут вкалывать на каждой паре, от них не убудет. Убудет, да ещё как — по крайней мере, желудок самого Мисты урчит так яростно, что, кажется, вот-вот переварит бы самого себя. И даже несмотря на голод, терзающий изнутри, сомнения, стоит ли заходить, не покидают ни на секунду. С Леоне сталось бы расхваливать откровенно плохое место только для того, чтобы потом полюбоваться реакцией человека, ожидавшего праздник для организма, а получившего помои вместо кофе и кусок каменного теста вместо чего-то вкусного. И Миста бы вообще не удивился, окажись тот самый очаровательный продавец старым ворчливым хрычом, который лезет в продукты голыми руками, параллельно туда же и чихая. Ладно, это уже была паранойя, заняться Леоне больше нечем, кроме как подставлять соседа, между прочим, неоднократно выручавшего его сигаретами, когда собственные заканчивались или в спешке забывались дома. И терпевшего всё, что по ночам доносилось из-за стены, а за это, между прочим, не грех и памятник поставить! Так что Миста решает, что из упрямства и любопытства зайдёт. "Vento Aureo", читает он надпись на вывеске, стоит немного на пороге и решительно толкает вперёд дверь, придерживая рюкзак на плече свободной рукой. Колокольчик отзывается приятным нежным звоном и затихает. — Добрый вечер! — раздаётся запыхавшийся голос откуда-то из начала вьющейся к прилавку очереди. — Простите за ожидание, я постараюсь побыстрее. Голос и впрямь вполне неплох, пусть и с акцентом, заставляющим родные итальянские слова звучать непривычно, не старческий скрипучий — и на том спасибо. Миста давит желание сморозить идиотскую шутку и мгновенно прилип к витринам, при виде которых желудок завывает сиреной ещё громче, чем до этого. Кажется, ранее он не до конца понимал слова "глаза разбегаются", потому что сейчас внимание никак не получается сосредоточиться на чём-то одном. Он будто с головой окунается в мягкое тепло, сладко пропахшее корицей, шоколадом, сдобным тестом и ягодами, и изо всех сил старается не закапать голодной слюной пол, пока рассматривает пирожные, больше похожие на миниатюрные произведения искусства. Все эти изящные изгибы, украшенные кремом и посыпкой, вызывают два совершенно противоречивых желания: любоваться как можно дольше и сожрать как можно быстрее. Отойти от витрины он заставляет себя почти силой. Привычка коротать время в очереди за музыкой сейчас куда-то испаряется, и Миста оказывается в центре переполняющих кондитерскую звуков. Шорох бумажных пакетов, в которые невидимый пока что продавец упаковывает сладости, негромкое журчание кофе, звон колокольчика, сопровождающий выходящих покупателей, и их голоса. От одного из стоящих впереди парней доносится: — ЦеЦе, а ну-ка посмотри, что Сьюзи скинула, оборжёшься. — Ещё одно "ЦеЦе"... — гневно начинает его спутник, но уже через мгновение обречённо вздыхает, явно привыкнув к таким выкрутасам. — Ладно, показывай. Плечи высокого блондина едва заметно вздрагивают в тщетной попытке сдержать смешок. — Что ж, на сей раз это и правда забавно. Того и гляди, вырастешь из шуток уровня ясельной группы. В ответ раздаётся обиженное пыхтение, а Миста ловит себя на том, что невольно улыбается. То ли атмосфера тепла и уюта, царящая в помещении, способствует, то ли на самом деле вымотался за день. Воодушевлённый одобрением товарища, второй парень продолжает: — Может, всё же подумаешь?.. — Нет, нет и ещё раз нет! — громко фыркает тот, кого окрестили странным и забавным прозвищем "ЦеЦе", встряхивает головой. — Больше я ни ногой в Швейцарию, ДжоДжо. Особенно в компании твоей матери. Возмущённый ответ тонет в звуке резко хлопнувшей двери подсобки, и Миста, привстав, успевает заметить, как за ней исчезает аккуратно заплетённая светлая коса. Странно, ему казалось, что голос был мужским. К тому моменту, как очередь доходит до прилавка, будто бы пролетает целая вечность и последние несколько минут Миста, забив на своё желание побыть в кои-то веки в человеческом обществе безучастно пролистывает новостную ленту в телефоне. Правда, краем уха всё равно улавливает короткую, но яростную перебранку между своими соседями, которая состоит в основном из преувеличенно обиженных вздохов и клятвенных обещаний не трогать чужую порцию, если они возьмут "вон ту клубничную прелесть, ты что, не видишь, как она на тебя смотрит, мы обязаны!" Когда эта шумная дружеская парочка, едва удерживая в руках вкусно пахнущие пакеты, проходит мимо, Миста поднимает голову и успевает заметить на лямке рюкзака блондина аккуратно пришпиленный значок с символикой Pillar Men. Точно такой же есть у него самого, и он готов поклясться, что видит промелькнувшую на чужих губах лёгкую улыбку. Такими улыбками обычно обмениваются фанаты чего-то, встретив товарищей в месте, которое не слишком располагает к общению, но всё равно стремясь показать, что общее увлечение не осталось незамеченным. Миста провожает узглядом широкую спину, обтянутую зелёной курткой, и поворачивается к прилавку. — Секунду, — звучит из-под него, и ровно через секунду на свет божий показывается светловолосая макушка. Сперва он испытывает нечто вроде разочарования, потому что как ни крути, а после слов Леоне успел себе нафантазировать всякого. Например, что напротив будет стоять высокий блондин с шикарной фигурой и рубашкой, небрежно расстёгнутой на груди. И улыбаться будет так, что все остальные мгновенно почувствуют себя лишними. Да, он фантазировал, имеет полное право, взрослый человек, в конце концов. Но не признается в этом никому, даже под угрозой смертной казни. От образа, родившегося в мечтах, у парнишки, который с трудом удерживает в вытянутых руках коробку с упаковками сахара, есть только светлые волосы. Да и те странные, туго собранные в косу, отброшенную за спину, а чёлка... при виде этого никаких приличных ассоциаций не возникает. И даже вместо эротично распахнутой рубашки фартук тех же цветов, что и вывеска над входом в кондитерскую. Мысленный тяжёлый вздох Мисты едва не заглушает голос продавца. — Выбрали, что будете? Миста отрывается от размышлений о несправедливости жизни и смотрит на паренька, замершего в ожидании. Нет, до такого он точно себе не позволит опуститься; да ему сколько, лет пятнадцать? — Синьор? — А, да, — на самом деле, ощущение разочарования заставляет все мысли вылететь из головы, включая заранее обдуманный заказ. Приходится в срочном порядке покоситься сперва на витрину, затем на электронное табло, где наименования десертов сменялись предложенным ассортиментом напитков. — Кофе, американо. И... Ещё один косой взгляд цепляется за то, что голодному желудку кажется наиболее привлекательным. — Булочку с малиной. Светловолосый мальчишка кивает и, взяв со специальной стойки длинные металлические щипцы, ловко ухватывает ими вытянутую слойку, от запаха которой слюноотделение принимается работать с утроенной силой. — Ещё что-нибудь? — Нет, — коротко отвечает Миста, вновь погружаясь в изучение новостного поста и даже не замечая, что читает его уже в третий раз. Что-то во всём происходящем не даёт покоя, даже не получается до конца понять, что именно, но даже желания ворчать на парня, который оказался не таким, каким его представляли, не было. Он ведь не виноват в том, что Миста нафантазировал себе запредельно крутой и горячий образ, а столкнулся с школьником, которому сейчас торчать бы на занятиях вместо того, чтобы стоять весь день на ногах и обслуживать бесконечную череду посетителей. Даже как-то жалко. — Четыре евро и сорок четыре цента, — объявляет продавец, когда осторожно переливает офе в картонный стакан и закрыл его крышкой. Миста замирает, вцепившись до побелевших костяшек в лямку рюкзака. Вот что не давало ему покоя. Четыре евра и сорок четыре цента, которые мозг посчитал на автомате, но не счёл нужным сообщить об этом владельцу. Проклятые четвёрки, чтоб им всем икалось до шестнадцатого колена. — Четыре евро и сорок четыре цента, - повторяет продавец терпеливым тоном, которым в понимании Мисты могли бы общаться с детьми или душевнобольными. — Да, да, — бормочет он и лезет во внутренний карман за бумажником. А когда открывает его, понял, что зловещая сила числа сработала и здесь. Ровно четыре евро. Ни больше, ни меньше. — Извините, — растерянно произносит Гвидо, уже слыша недовольное ворчание за спиной и надеясь, что опущенная голова скроет лёгкий румянец на щеках. Нет, решено, завтра он перерывает всю квартиру, находит карту, которую запрятал куда-то несколько дней назад, и носит с собой, чтобы больше так не позориться. — Ничего страшного, — неожиданно произносит мальчишка, имени которого Миста даже не знает, и протягивает через прилавок ароматно пахнущий бумажный пакет вместе с кофе. — Возьмите так. И приходите ещё. Всю дорогу до дома его лёгкая улыбка, не тронувшая губы, но мелькнувшая в глубине бирюзовых глаз, не желает выходить из головы.

***

Нет ничего лучше, чем после тяжёлого дня, который выдался долгим и суматошным, прийти домой, туда, где ждут тишина и спокойствие, окутавшие квартиру мягкой пеленой. Стряхнуть с ног кеды, уместив их на коврике у двери, наклонившись, почесать за ушами по очереди обоих котов и торжественно утащить добытую булочку на кухню, потому как пахнет та настолько одуряюще, что Миста удивляется и гордится собой — как ему хватило выдержки не прикончить её прямо на улице. Будто издеваясь и оттягивая момент, он заваривает чай, устраивается с комфортом на стуле, вытягивая ноги, и лишь потом вскрывает плотно упакованный бумажный пакет. С глянцевитой наклейки сверкает под ярким светом лампы красноватая звезда, слегка скошенная вправо, та самая, которую Миста сегодня уже видел на вывеске. Но, видит бог, ему глубоко плевать и на эмблему кондитерской, и на её название, потому что стоит зубам впиться в нежное хрустящее тесто — и он выпадает из этого мира, оглушённый взорвавшимся во рту ярким малиновым вкусом, ягодными нотками, брызнувшими на язык. Опыт позволяет, и это совершенно точно можно сравнить с оргазмом, только кулинарным, таким же томным теплом разливающимся по всему телу, от корней волос до кончиков пальцев. Должно быть, тот, кто испёк эту булочку, продал душу за умение готовить вот так. Коты, забившись в угол, с озадаченными мордами наблюдают за хозяином, чуть ли не урчащим, медленно приканчивающим выпечку, которая, спасибо добросердечному подростку, стоила чуть ли не вдвое дешевле, чем должна была. Когда Миста, вернув себе связь с внешним миром, начинает сворачивать пакет, оттуда выпадает небольшой бумажный прямоугольник. "Кондитерская "Vento Aureo" желает вам приятного аппетита!" гласят аккуратные рукописные строкич и Миста почему-то улыбается, представив, как парнишка сосредоточенно выводит округлые ровные буквы, то и дело отбрасывая выбившиеся из чёлки светлые пряди. Но эти мысли быстро исчезают, стоит обнаружить в холодильнике кое-что, способное скрасить одинокое времяпровождение молодого парня, уже давно встречающегося только со своей правой рукой. И бирюзовые глаза, как и их обладатель, выветриваются ещё быстрее, чем вспоминаются. Очередной вечер, который планировался спокойным и тихим, нарушен громким ударом об пол в соседней квартире. Миста, блаженно раскинувшийся в обнимку с бутылкой вишнёвого сидра на диване, даже моргает, а вот коты взбираются на подлокотник и максимально презрительными взглядами пялятся в стену. Хвосты при этом так и ходят из стороны в сторону, задевая занавеску. — Секс, Пистолс, уймитесь, — лениво командует хозяин, желудок которого, получив свою порцию неземной булочки с малиной, располагает исключительно к тому, чтобы валяться и ничего не делать, и поправляет ноутбук, плотнее вгоняя в разъём наушники, чтобы вернуться к просмотру фильма, в котором нет вкусной еды из кондитерской, зато есть высокие блондины в костюмах, с мыслями о которых потом можно будет уединиться под одеялом — почему бы и нет? И ему даже не интересно, что творят Леоне и Бруно, раз пол отзывается настолько сильным грохотом. Ни капли не интересно. Ответ приходит сам собой во время традиционного утреннего курения. — Что вы там делали? — как бы между прочим интересуется Миста, выуживая из дружески протянутой пачки первую сигарету на сегодня. Кажется, лет в пятнадцать кто-то тут был свято уверен, что никогда не притронется к куреву и алкоголю. Леоне вздыхает. Потом вздыхает ещё раз и щёлкает зажигалкой. Со стороны можно решить, что это признак смущения, но на самом деле — серьёзных раздумий в попытках решить, сколько правды можно рассказать. — Знаешь эту мило-романтичную херню, когда один качает пресс, а второй сидит на нём и... знаешь, - кивает Аббаккио, увидев, как Миста протестующе поднимает руки, будто бы без слов умоляя оставить подробности при себе, потому что представлять своих соседей он не хочет ни в такой позе, ни в какой-либо ещё, спасибо, хватит и звукового сопровождения. — Бруно настоял, а мы немного увлеклись. Миста ухмыляется. — Вы, конечно, та ещё сладкая парочка, но иногда меня от вас тошнит, — доверительно произносит он и уже готовится к подзатыльнику. — Знаю, — неожиданно легко соглашается Аббаккио и смотрит в окно, на небо, где собираются непривычно густые для середины марта тучи. — Иногда меня тоже. И вновь-таки, любой другой человек, услышав эти слова, запросто заподозрил бы кризис в отношениях или ещё какую-то малоприятную хрень. Но Миста, живущий бок о бок с эксцентричной парочкой уже почти три года, не раз видел и слышал, как они громко ругались, а после так же громко мирились, причём так, что иногда оба на следующее утро прихрамывали и красовались отметинами во всех видимых местах, воркуя друг с другом так, будто начали встречаться совсем недавно. И нет, он не завидует. Разве что совсем чуть-чуть. После короткой паузы Леоне встряхивается и проводит плечом, словно избавлялся от ненужных мыслей, склоняет голову к плечу и коварно смотрит на Мисту. — Итак? Тот чуть не давится сигаретой и закашливается, почти краснея от представления собственного идиотского вида со стороны. — Итак — что? — Как тебе в кондитерской? Миста даже ответить ничего не успевает, потому что Леоне назидательно поднимает палец свободной руки вверх. — Если будешь пиздеть, я заставлю тебя сожрать эти сигареты, — торжественно обещает он, и в голову Гвидо почему-то ни на секунду не закрадывается мысль о том, что это наглый шантаж, к которому полицейским по долгу службы прибегать не положено. — Ты выбрасывал пакет из "Vento Aureo" перед тем, как ко мне подойти. Крыть нечем. Остаётся лишь тяжело вздохнуть и начать издалека, как можно сильнее оттягивая момент объяснения, который, судя по внимательному взгляду, обязательно должен наступить. — Кофе вкусный. — Я знаю. Дальше. — Выпечка вкусная. — Пачка всё ещё у меня в руках, — негромко, но убедительно рычит Леоне и для пущего эффекта тычет в сторону своего соседа дымящейся сигаретой, вовремя остановившись, чтобы не прожечь ему насквозь футболку. — Как тебе блондинчик? Миста пожимает плечами. — Ничего особенного, — честно отвечает он, и, видимо, Леоне что-то видит его глазах, потому что издаёт негромкий вздох и больше не населает. — Ему сколько лет-то? — Понятия не имею. Как зовут — тоже. Сказал, что бейджиком ещё не обзавёлся. Ещё после пары минут молчания Миста тушит сигарету о край банки, прощается и скрывается за дверью своей квартиры. На учёбу он уходит со странно-твёрдой уверенностью в том, что вечером вновь заглянет в кондитерскую. Потому что, честно, даже работай там хромой и косой урод, тающие во рту булочки с ягодным джемом того определённо стоят.

***

Блондина зовут Джорно. Это Миста выясняет во время второго посещения райского местечка, когда его встречают дружелюбной, пусть и усталой под конец дня улыбкой; видно, что парень искренне любит свою работу, несмотря на то, что та выматывает. И несмотря на то, что посетителей куда меньше — лишь несколько человек удобно устроились на высоких стульях у расположенного вдоль стены узкого стола — он всё равно разводит бурную деятельность, демонстрируя собранность и дисциплину. Миста мысленно накидывает ему пару очков. — Добрый вечер, синьор, — звонко здоровается парень, поворачиваясь к Мисте, и по коротко мелькнувшей в глазах искорке заметно узнавание. Почему-то это ощущается приятно, заставляя собственный эгоизм гордо приподнять голову. Ведь вряд ли продавец в настолько популярном заведении запоминает каждого посетителя. Это просто невозможно. — Добрый вечер, — отзывается Миста и со странным удовлетворением замечает, что на груди парня появился бейджик с аккуратно выведенным именем, — Джорно. Джорно тут же улыбается шире и убирает в сторону влажное полотенце, которым до того протирал прилавок со своей стороны. Его имя отдаёт чем-то тёплым, как мягкое свежее тесто, и золотисто-солнечным, как летний яркий день. Миста видел эту улыбку уже трижды, но именно сейчас смущённо потирает шею, сам не понимая до конца, почему. И почему во время первого посещения он реагировал на Джорно абсолютно нормально, без этого странного трепетания где-то под рёбрами? — Вам как в прошлый раз? — Да, — запоздало отзывается Миста, когда пауза явно затянулась, и расстёгивает карман рюкзака, чтобы вытащить бумажник с чудом добытой в глубинах квартиры картой. — Сейчас деньги точно есть. Джорно негромко смеётся, явно привычным движением отбрасывая косу за спину, а Миста ловит себя на мысли, что хотел бы увидеть эти волосы распущенными, мягко спадающими на плечи золотистой волной. И тут же отвешивает себе сильный ментальный пинок. — Ничего страшного, — заявляет Джорно, не подозревающий, какие мысли внезапно разыгрались в голове его собеседника, и движется вдоль витрины. — С малиной? — Нет, — Миста мотает головой и щурится, рассматривая ценники, столь же аккуратно сделанные от руки, как и всё остальное в кондитерской. — М-м-м... это с земляникой, верно? Получив в ответ утвердительный кивок, он невольно улыбается, когда замечает, насколько внимательно Джорно смотрит на него. И насколько эта внимательность отличается от обычной вежливости, что присуща людям его профессии. — Четыре евро и тридцать девять центов, — объявляет Джорно и поднимает голову, услышав мелодичный перезвон колокольчика. — Привет, пап. После того, как Миста убирает карту от терминала и принял свой заказ, он оборачивается и едва не сталкивается с высоким мужчиной, светлая макушка которого, казалось, подпирает потолок. Он и сам довольно высокая, но по сравнению с этой горой мышц немедленно чувствует себя задохликом. Приходится мотнуть головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. — Как смена? — интересуется отец Джорно, заходя за прилавок и стягивая с широких плеч зелёную куртку, местами украшенную вырезами в виде сердечек; Миста едва слышно кашляет и отводит взгляд, переключив своё внимание на электронное табло. Совсем не нужно этим двоим знать, что он неплохо понимает по-английски. Слух улавливает тихую перебранку двух парней, сидевших за столом. — ...тебе вообще удобно с этими скрепками? — интересуется один из них, постукивая по краю стула ногой, обтянутой джинсами, в которых дыр было едва ли не больше, чем целых участков ткани. Его собеседник, чьи черты лица вызывают странно-навязчивые ассоциации с индейцами, хмыкает в ответ и делает глоток из высокого картонного стакана. — Пятью пять — тридцать восемь. Сам ты скрепки. Это заколки. — Запрещённый приём, эй, — отзывается "дырявый", нервно дёрнув себя за выбившуюся из чёлки прядь волос. — Хорошо, как скажешь, допивай быстрее! Мне ещё к одному идиоту, не умеющему складывать два и два, нужно успеть. Второй парень качает головой. — Не знаю, кто посоветовал тебе стать репетитором, но он точно ненавидел детей. Краем глаза Миста замечает, как владелец кондитерской потрепал сына по светлым волосам, заставив того недовольно наморщить нос. Но из того, что уворачиваться Джорно и не думает, можно сделать вывод, что они в хороших отношениях и это ворчание лишь для вида. Как у всех подростков. Сам Миста до сих пор фыркает, слыша, как к нему обращается мать, но даже под страхом смертной казни не отказался бы от её готовки. Как и от этих булочек. Хочется найти человека, который их готовил, и взять его в пожизненное рабство, приковав к батарее у себя на кухне. — Хорошо, беги, — разрешает мужчина и забирает у Джорно фартук, который едва сходится завязками вокруг его талии. — На занятия не опоздаешь? — Нет, сэр, — отзывается Джорно уже из подсобки, откуда через несколько минут появляется в тёмно-синей толстовке и с рюкзаком за плечами. — До встречи, синьор. Миста не сразу соображает, что обращение адресовано ему. — До встречи, — отвечает он немного заторможенно, сминая бумажную упаковку и выбрасывая её в мусорное ведро вместе с опустевшим стаканом. Когда он выходит на улицу и видит мелькнувшую впереди одинокую фигурку, сердце странно ёкает. И Миста не успевает опомниться, как срывается с места, придерживая на плече собственный рюкзак, мотнувшийся в сторону из-за столь резкого старта. — Эй! Можно даже не рассчитывать на то, что Джорно услышит, однако тот останавливается, снимает с головы большие чёрные наушники, оставляя их на шее, и с нескрываемым удивлением в глазах смотрит на бегом приближающего парня, которому всего четверть часа назад варил кофе. — Синьор?.. — Засунь себе... этого синьора, — хрипит Миста, едва ли не складываясь пополам, и бросает короткий взгляд вверх; светофор успокаивающе моргает благословенным красным светом. — Простите? — И хватит мне выкать! Джорно вздрагивает, но через пару секунд с лёгкой улыбкой пожимает плечами. Выражение его глаз в медленно сгущающихся сумерках сложно разобрать. — Как скажешь. — Гвидо Миста, — отдышавшись немного и почувствовав, что желание выплюнуть свои лёгкие исчезает, представляется Миста и протягивает руку. Джорно немного медлит и осторожно касается широкой ладони кончиками пальцев. Можно поклясться, что от этого прикосновения по его коже пролетает короткий электрический удар. Пятнадцать лет. Не больше. Главное, держать это в голове. — Джорно Джованна. — А? — Меня так зовут, — терпеливо произносит Джорно, и на сей раз трактовать эмоции на его лице иначе, чем "Помогите, со мной разговаривает умственно отсталый" весьма сложно. — Что-то случилось? Миста убирает руку и неловко чешет затылок, едва не сбросив при этом капюшон, скрывающий волосы. И вовсе этот кусок ткани не похож на член, Аббаккио, чтоб тебе икалось. — Нет, просто... Что именно "просто", он и сам не может ответить. Потому как только сейчас осознаёт, что рванул за Джорно бесцельно, повинуясь всколыхнувшимся в груди странным эмоциям. До того странным, что даже думать о них не хочется, иначе можно углубиться в такие дебри, что упаси дева Мария. — Ты ведь на занятия, да? Удачи. Во взгляде Джорно что-то мелькает, но так быстро, что не выходит разглядеть. — Спасибо, — отзывается он, чуть помедлив, и перед тем, как развернуться к переходу, набрасывает на голову капюшон толстовки. — До встречи. Миста остаётся стоять на месте, провожая взглядом его фигуру, пока та не скрывается в толпе, и поворачивает в сторону дома. Ночью ему снится Джорно, медленно расплетающий свою косу, позволяя золотым прядям по одной спадать на плечи.

***

Миста сам не замечает, как стал заходить в кондитерскую куда чаще, чем может позволить себе с финансовой точки зрения - оправдывается лишь тем, что часто ничего не покупает, выстаивая очередь, если она есть, для того, чтобы перекинуться парой слов с Джорно и скрасить ему долгую смену, во время которой, как сам Джорно честно признаётся, нет ничего хуже, чем утомительно тянущиеся минуты, когда наплыв клиентов спадает, все ценники поправлены по три раза, а прилавок вычищен до такой степени, что в нём можно разглядеть своё отражение и яркий свет ламп, забранных в изящные абажуры. Миста уверяет себя, что в этих частых визитах нет ничего романтического, потому что между ним и подростком ничего не может быть. И уж тем более он старается отогнать мысли о том, что будь Джорно чуть старше, вполне возможно, удалось бы набраться смелости и позвать его куда-нибудь. Но нет. Никакой романтики. Ему просто нравится наблюдать за Джорно, за тем, как тот подпирает голову рукой, приготовившись к диалогу, как прикусывает губы, чтобы не смеяться над какой-нибудь особенно плоской шуткой, но в итоге всё равно смеётся, странно-очаровательно щуря свои яркие глаза, оттенок которых постоянно меняется; как поправляет завязки фартука вокруг талии и, пользуясь паузой, ненадолго распускает конец косы, чтобы туже перетянуть её лентой, нравится слушать его голос, произносящий итальянские слова с акцентом, который со временем становится настолько знакомым, что даже не выделяется особо; Джорно как-то признаётся, что с детства интересовался и Италией, и её языком, и это заставляет патриотизм Мисты гордо воспрянуть духом. И нет, Миста не прокручивает потом эти воспоминания, плотно закрыв дверь в ванную. И уж тем более не смотрит косо на Леоне, когда тот наседает, требуя подробностей. Разумеется, Миста не делает всего этого, потому что является в высшей степени приличным молодым человеком. Во время одного из таких разговоров он узнаёт, что Джорно и его отец, Дио, совсем недавно переехали в Италию из Англии. На вопрос, почему, ответа не следует, из чего Миста делает вывод, что тема не самая приятная, раз Джованна при всей своей внешней открытости старается её сменить. А когда на его лице появляется это задумчиво-смущённое выражение, кажется, что мир вокруг немного тускнеет. Потому Миста давит и переводит разговор в другое русло, чем заслуживает молчаливый благодарный взгляд. С самим Дио, заглянувшим проверить, как сын справляется со своими обязанностями, он тоже умудряется познакомиться и сперва выдерживает долгий внимательный взгляд светлых глаз, а затем получает снисходительную улыбку, говорящую без слов, как её обладатель относится к окружающим. И если у Джорно приподнятые уголки губ обозначают позитивное отношение к жизни, Дио улыбается будто бы больше по привычке, потому, что так принято, едва ли вкладывая в это движение хоть какие-то по-настоящему положительные эмоции. — Что это с ним? — интересуется Миста, когда дверь за широкой спиной синьора Брандо закрывается, отозвавшись уже почти родным звоном колокольчика. — Считает себя центром земли, — рассудительно отвечает Джорно, выжимая над раковиной тряпку, которой до того протирал снаружи стекло витрины, да так, что под конец процедуры оно начало жалобно скрипеть, умоляя об окончании экзекуции. — Не то чтобы у него не было для этого оснований. Иногда Миста провожает Джорно до колледжа, где тот учится по вечерам, чтобы скрасить его одиночество и отвлечь от этой тупой давящей усталости, что наседает на мозг после целого дня, заполненного однообразными словами и действиями; они обмениваются адресами страниц в социальных сетях и Миста беззастенчиво пользуется этим, чтобы скинуть Джорно что-нибудь забавное, пока он сидит на парах. А потом представляет его лицо, чуть исказившееся в попытках сдержать рвущийся из груди смех, и с всё возрастающей тревогой понимет, что интерес медленно, но верно выплывает за рамки дружеского. Невероятно, абсурдно, меньше месяца прошло с тех пор, как они впервые встретились, а Джорно успевает занять столь обширное место в душе. И сколько Миста ни пытается убедить самого себя в том, что у Джорно просто такой характер, лёгкий, притягивающий к нему других людей, внутренний голосок ехидно напоминает, что больше никто к продавцу, пусть даже вежливому и обаятельному, не ходит так часто. Есть постоянные посетители, которым он улыбается шире и ярче, чем остальным, но никто не провожает его после работы, не старается рассмешить, пусть даже самым идиотским образом, чтобы усталость сменилась весельем, мелькающим во взгляде, отдающимся тихим смехом. Ладно, Миста не тревожится по этому поводу. Миста в панике. Не помогает даже девушка, которую он подцепляет в баре, куда отправляется вместо ставшего уже традиционным вечернего похода в кондитерскую — красивая высокая девушка с копной рыжих волос, собранных в хвост, тёплыми губами, упругой грудью и умелыми руками; Миста приводит её к себе домой, запирает котов на кухне и старается отрешиться от любых воспоминаний о бирюзовых глазах, лукаво сверкающих под светлой чёлкой. Помогает. Но утром он всё равно чувствует себя отвратительно, устроившись бок о бок с Аббаккио и нервно втягивая в лёгкие горький дым. Леоне, будто чувствуя, что с его соседом происходит нечто неладное, проявляет чудеса тактичности. Обнаружить однажды Джорно в своём подъезде Миста не ожидает никак - потому и застывает на выходе из лифта, ругнувшись, когда тот пытается закрыться и болезненно надавливает краем на плечо. — Ты что тут делаешь? Вопрос от внезапности ситуации звучит ннемного грубо, и Джорно вздрагивает, оборачиваясь. Миста со смутной тревогой замечает, что под его глазами залегли тени, обычно отмечающие людей, переживших бессонную ночь-другую. — Доброе утро, — неизменно вежливо здоровается Джованна и приподнимает стопку каких-то разноцветных листов, часть которых до того ровной линией разложил на подоконнике. — Может, возьмёшь? Лист, оказавшийся в руках Мисты, уведомляет о недавнем открытии новой кондитерской и скидках для постоянных посетителей. — Я и так у вас практически живу, — отшучивается он, всё же аккуратно складывая флаер пополам и убирая в рюкзак. — И почему ты сам это разносишь? Джорно неопределённо дёргает плечом; Миста, успевший неплохо изучить его жесты, уже знает, что это означает одновременно недовольство и полное принятие собственной участи. — Отец попросил. Обхожу все дома в пределах двух-трёх кварталов, пока он работает. Ну что ж, раз сам Дио Брандо попросил, нет ничего удивительного в том, что ему не рискнули отказать. Он относится к типу людей, которые привыкли получать всё и сразу, резко реагируя на неповиновение, и вряд ли собственный сын является исключением в подобной ситуации. Джорно уходит, а Миста ещё несколько минут молча стоит в подъезде, думая о том, что нужно торопиться, чтобы не опоздать на пары, но всё равно не двигается с места. Ему не дают покоя эти тёмные круги под ставшими такими знакомыми и близкими глазами.

***

Если спросить у Мисты, какой день в году для него будет самым худшим, первое место уверенно займёт четвёртое апреля — и никакие пятницы тринадцатого рядом не валялись по сравнению с этим злополучным числом! И неважно, что ничего сверхъестественного за двадцать лет в этот день никогда не происходило, потому что когда-нибудь произойдёт точно. Нужно быть готовым. Разумеется, Миста далёк от того, чтобы следовать издевательскому совету Леоне и весь апрель не высовываться из собственной квартиры. Но четвёртое число всё равно проводит в компании котов, пиццы и какой-то странной романтической комедии, которую выбрал путём "тыка" и в процессе пишет Джорно о том, какая это всё херня. Джорно, хоть и занят конспектами, исправно отвечает сочувствующими смайликами. Второй опасностью, подстерегающей в апреле, является шестнадцатое число, и Миста справедливо решает, что отсиживаться ещё один день под одеялом будет ниже его достоинства. Но поскольку проклятые четвёрки всё ещё маячат на горизонте, ему нужно что-то успокаивающее. К примеру, один светловолосый подросток с задумчивой улыбкой, от которой настроение неизменно повышается и становится почти невосприимчивым к злополучной цифре. Мисте хочется думать, что Джорно это тоже интересно, раз они до сих пор общаются, и, чтобы не понять неправильно, он всё ещё пытается держать себя в руках... ладно, сорвался один раз, или два, или с десяток, но пока эта тайна остаётся сокрытой во влажном тепле душевой, ничего ведь плохого, верно? Джорно никогда об этом не узнает — и слава богу, потому что разочарование в его взгляде было бы очень сложно пережить. Миста в очередной раз ловит себя на том, что улыбается в предвкушении вечерней встречи, умудряясь чистить зубы и насвистывать что-то невнятное одновременно, а коты со своей лежанки смотрят на него как на идиота. Ну и пусть смотрят. Сами весной орут так, что Леоне и Бруно нервно курят в сторонке. За стеной царит подозрительная тишина, облюбованное у подоконника место пустует, и Миста со вздохом надавливает на кнопку вызова лифта, прислушиваясь к мерному гудению, доносящемуся из шахты. Такая тишина означает только одно — ночью эта парочка снова будет мириться до грохота посуды в шкафах на кухне у соседей. Правда, сосед у них всего один. Терпеливый и научившийся засыпать даже под звуки самого громкого и разнузданного секса. К удивлению Мисты, за прилавком кондитерской обнаруживается сам Дио, грозно нависающий над прилавком, и несмотря на его вежливый кивок, мгновенно создаётся впечатление, что всем, кто пришёл не с целью оставить немного денег, лучше немедленно убраться. Так что Миста проходит мимо витрины, почти не глядя, и встаёт в очередь за розоволосой девушкой, негромко разговаривающей по телефону. — Нет, я ещё жду, — произносит она тем самым терпеливым тоном, который на деле означает, что от терпения остались жалкие крохи. — Нет. Конечно, я возьму тебе этот апельсиновый сок, я за этим сюда и пришла. Ну ладно, не только за этим, но ты меня понял. Хорошо, договорились. Миста едва слышно вздыхает. Кажется, жизнь весьма тонко над ним издевается, постоянно подсовывая ласково воркующие парочки и ехидно напоминая: а сам-то запал на малолетку. Даже в мыслях это звучит отвратительно. Он помогает девушке, с трудом удерживающей в руках несколько пакетов сразу, открыть дверь, удостаивается благодарной улыбки и возвращается к прилавку. — Кофе и булочку с вишнёвым джемом, — произносит Миста почти привычно и, пока Дио упаковывает заказ, всё же решается на вопрос. — Простите, а Джорно сегодня работает? Синьор Брандо выпрямляется и одаривает в ответ взглядом, от которого в душе что-то тихо тренькает — видимо, это душа, стремительно удирающая в пятки. Миста кашляет и старается смотреть куда угодно, лишь бы не в эти внимательные глаза, прожигающие насквозь, чёрт, да хоть на серьги в виде зелёных сердечек! Лишь бы не чувствовать себя так, словно вот-вот сожрут. — Он переодевается, — всё же удостаивает его ответом Дио и щёлкает клавишами портативного калькулятора. — Короткий день. Осмелиться и задать ещё один вопрос Миста не решается, из подсобки появляется сам Джорно, на ходу застёгивающий толстовку. Он выглядит непривычно, и лишь через несколько секунд Миста соображает, почему. Его чёлка, обычно имевшая вид уже привычных пучков, сейчас аккуратно зачёсана набок. — Привет, — здоровается Джованна куда более бодро, чем обычно — видимо, из-за того самого короткого дня — обходит прилавок и с интересом заглядывает в пакет Мисты. — Ого, сегодня вишнёвая. Я пойду? Этот вопрос адресован уже отцу, который протягивает руку и ерошит светлые волосы мальчишки, сбросив с его головы капюшон. — Иди. Только возвращайся не слишком поздно, есть разговор. Джорно необычайно мило закатывает глаза, и Мисте приходится резко отвернуться, чтобы скрыть едва заметно проступивший на скулах румянец. — Можно хотя бы не сегодня? — Нельзя, — остаётся непреклонным Дио, но в его улыбке видно немного больше тепла, чем обычно. — Чем быстрее, тем лучше. Джорно кивает и молча выходит, а Миста, запихнув пакет в рюкзак, следует за ним. — Ну что, в колледж? — интересуется он преувеличенно бодро, улавливая как никогда остро подавленное состояние Джорно и надеясь понять, с чем именно оно связано, потому что, ну правда, это мрачное выражение лица почти что в прямом смысле разбивает ему сердце. Наверняка со всем связаны чёртовы четвёрки. Джорно отрицательно мотает головой и делает несколько глубоких вдохов; он пару раз упоминал об этой странной семейной практике, помогающей успокоить нервы, но Миста постоянно забывает её название и помнит лишь то, что оно как-то связано с едой. — Нет. Можно считать, у меня сегодня выходной. Все попытки вспомнить, с какой именно едой, мгновенно отодвигаются на задний план при виде того, с каким выражением лица Джованна смотрит на мокрый после дневного дождя асфальт. Миста не удерживается и касается его плеча ладонью, ожидая, что Джорно отодвинется или хотя бы вздрогнет, но тот лишь поднимает голову. — Что-то случилось? — осторожно интересуемся Миста, зная, что друг — они ведь могут считаться друзьям, могут, пока один не знает, что второй на него дрочит, тихо ненавидя самого себя? — очень редко говорит что-то напрямую. Но Джорно снова его удивляет. — Вроде того, — он медлит и дёргает себя за косу, что является признаком глубокой задумчивости. — У меня день рождения. — И поэтому ты такой мрачный, что от твоего вида белковый крем запросто скиснет? Мисте даже не до того, чтобы проклясть судьбу, ведь парень, к которому его тянет, всё сильнее, родился в столь неудачный день; вообще на всё сейчас плевать, кроме затуманенных отголосками невесёлых мыслей глаз Джорно, неожиданно начавшего выглядеть куда взрослее, чем он есть на самом деле. — Отмечать не с кем, — просто отвечает Джованна, и Миста понимает, что ситуацию нужно срочно спасать. — Как это "не с кем"? - он скрещивает руки на груди и гордо вскидывает голову. — А я? Джорно настолько забавно и в то же время соблазнительно приоткрывает рот от удивления, что нежность и возбуждение устраивают в душе Мисты короткую беспощадную схватку. — Но... — Возражения не принимаются. Миста ожидает, что Джорно будет возмущаться, но он неожиданно задорно улыбается в ответ. Грусть в глубоких бирюзовых глазах медленно переплавляется в искренний и неподдельный интерес. — Si, signore. Определённо, итальянский в его исполнении является ещё одной причиной не самых приличных мыслей Мисты.

***

Если бы они встречались, это можно было бы назвать самым настоящим свиданием. Миста наглухо выпадает из реальности ещё в кино, когда темнота и тёплая близость Джорно просачиваются к нему под кожу и остаются там, когда Джорно, услышав очередную идиотско-неуместную шутку, хлопает его по колену и задерживает на нём ладонь чуть дольше, чем следовало бы, и от этого касания по телу стрелой проносится электрический удар, заставивляющий тяжело сглотнуть; когда Джорно, пытаясь дотянуться до ведра с попкорном, почти ложится на своего спутника и его терпкий запах скользит в лёгкие, обжигая их изнутри; когда его негромкий смех в нужных местах бьёт в самое сердце, как пуля, выпущенная умелым стрелком; когда не остаётся ничего, кроме изящного профиля, подсвеченного тусклым сиянием экрана, и распущенных по плечам золотистых волос. Миста слышит, как на заднем ряду раздаются влажные звуки поцелуев, и плотно закрывает глаза, стараясь не представлять горячие губы Джорно на своих, не думать о том, как было бы хорошо прижать его к себе как можно крепче, сокращая эту чёртову дистанцию до минимума, скользнуть по коже языком, собирая её привкус, и, быть может, оставить след от укуса, совсем маленький, чтобы не влетело им обоим. Пальцы болят от того, настолько сильно он сжимает подлокотник кресла — один, потому что тот, что разделяет их, Джованна поднимает ещё в самом начале. И он не смог бы вспомнить ни единой пусть бы и самой маленькой детали из фильма, даже если бы очень захотел. — Ты решил, что будешь? Джорно смотрит на Мисту поверх меню и задумчиво щурится. Они сидят в самом дальнем и тёмном углу кафе, какой только смогли найти, потому что в заведении, ориентированном на парочки, двум парням лучше бы держаться как можно незаметнее, и видит бог, Миста не против находиться в этом кафе по той самой причине. Особенно когда причина сидит напротив и задумчиво накручивает на длинный палец светлый завиток волос. Миста зачем-то представляет на месте этого пальца свой собственный и подавляет резкое желание долбануться головой о крепкую поверхность стола. Воображение никак не желает успокаиваться и рисует целую ладонь, зарывшуюся в эти мягкие пряди, чтобы оттянуть и... Нет, об этом нужно немедленно перестать думать. Проблема заключается в том, что Миста не может перестать. Не может и всё тут. — Я не очень хочу есть, — задумчиво тянет Джорно, его голос подхлёстывает успевшее немного расслабиться тело, дышать вновь становится тяжелее, будто воздух превращается в плотную мягкую массу, неохотно проходящую в лёгкие. — Возьму салат и "Gold Experience". Миста на всякий случай листает меню ещё раз и поднимает взгляд на вздёрнувшего чётко очерченную бровь парня. — Ты ведь в курсе, что это алкогольный коктейль? — осторожно интересуется он, начиная чувствовать себя самым большим идиотом в городе. Потому что только идиот мог подружиться с человеком, который ему нравится, и не узнать его настоящий возраст. — Да, конечно. Поэтому и хочу. — И... — У меня день рождения, - напоминает Джорно и лезет под стол, чтобы достать рюкзак. Мисте остаётся лишь мысленно колотить себя всё об тот же стол, глядя на чёткие цифры, обозначавшие совершеннолетие Джорно, которое наступило только сегодня. Идиот. Идиот. Идиот. — Ты думал, я младше, да? Миста поднимает голову, ожидая увидеть в чужих глазах насмешку, но вместо этого рассматривает там лишь неожиданный и искренний интерес. — Я думал, тебе лет пятнадцать, — честно признаётся он и оказывается вознаграждён негромким мягким смехом, звучавшим как солнечные лучи, застрявшие в листьях; Джорно смеётся, прижав к лицу ладонь, и на кончиках его длинных светлых ресниц повисают крохотные капельки слёз. Определённо, Гвидо Миста — самый дремучий идиот во всей Италии. — Спасибо, — произносит Джорно, когда они выходят из торгового центра в вечернюю прохладу, ёжится, и Миста неосознанно обнимает его за плечи. Джованна замирает, но расслабляется почти тут же, медленно поворачивает голову, чуть запрокинув её, в глубине его глаз отражаются отблески электрических огней и через несколько секунд затухают. Они оба балансируют на тонкой грани, прижимаясь друг к другу, и ни один не решается сделать первый шаг, податься ближе, сминая расстояние и выкидывая его прочь, как ненужную скомканную бумагу; Джорно смотрит снизу вверх, едва заметно приоткрыв губы, и лёгкий румянец на его щеках Мисте совершенно точно не чудится . — Что встали? — раздаётся из-за спины недовольный женский голос, разбивая очарование момента. Джорно мгновенно отодвигается, набрасывает капюшон толстовки и становится дальше на миллионы световых лет, чем пару мгновений назад. — Пойдём, — тихо произносит он и дёргает рюкзак за лямки, поправляя разболтавшиеся крепления. — Мне нужно вернуться домой. До автобусной остановки ни один из них не говорит ни слова.

***

После того случая у торгового центра они не видятся больше недели — и всё это время Миста не находит себе места, почти не спит, проваливаясь в мутные тягучие кошмары, выкуривает куда больше сигарет, чем обычно, и отчаянно борется с желанием выскочить из дома и рвануть в кондитерскую, чтобы хоть краем глаза увидеть знакомый силуэт, и, видимо, он выглядит совсем уж жалко, раз даже Леоне не пытается подъёбывать. Бруно и вовсе смотрит сочувствующе, но не лезет, за что Миста им обоим искренне благодарен. Со всей той бурей, что царит в душе, необходимо справиться самостоятельно. Он постоянно думает о том, что случилось бы, не прерви их та женщина. Думает, какими были бы на вкус губы Джорно — горьковатыми от алкоголя или сладкими от мороженого, которое всё же удалось силой в него впихнуть? Думает и не может перестать, понимая, что лишь без толку терзает себя. Понимает, однако останавливаться не может и не хочет, кусая ребро ладони, почти ожесточённо выдрачивая из себя воспоминания. А они возвращаются и возвращаются. Искрятся золотистыми волнами, манят бирюзовой глубиной, в которой оказалось так легко утонуть, и Миста утонул бы безропотно, с удовольствием даже, если бы только знал, что Джорно не оттолкнёт, ведь он тоже хотел этого поцелуя, невозможно ошибиться. Хотел — и отстранился первым, добровольно замыкаясь. Алкоголь в холодильнике заканчивается куда быстрее, чем положено, и его резкий запах помогает хоть ненадолго заглушить болезненно ноющие чувства, больше похожие на свежую рану. И последнее, чего ждёт Миста от этой жизни — поздно вечером увидеть у себя во дворе знакомую фигуру, съежившуюся на скамейке. Больше ощутив, чем увидев чужое приближение, Джорно поднимает голову. Тени под его глазами стали ещё темнее, превратившись в почти чёрные круги, он смотрит молча, не снимая свои излюбленные наушники. Миста так же молча садится рядом и облокачивается о спинку скамейки. — Что слушаешь? Джорно то ли читает вопрос по губам, то ли ставит музыку на паузу, но слышит и протягивает Мисте наушники. Всё в той же жутковатой тишине. "Never gonna break", хрипло ударяет по ушам, "no matter what it takes..." Джорно смотрит — и в его взгляде столько безмолвного отчаяния, что не выдержит самое каменное сердце. Гвидо тяжело вздыхает и протягивает руку парню, по которому безумно скучал всё это время. — Пойдём. Холодно, — он зачем-то пытается босновать свой жест, но Джорно, кажется, не слушает. И хватается за ладонь так же крепко, как мог бы хвататься утопающий. После того, как в коридоре щёлкает выключатель, Секс и Пистолс выкатываются под ноги хозяину пушистыми задорными клубками, начинают с двух сторон тереться о голень, заглушая мурчанием неожиданно громкий раскат, донёсшийся с улицы, и Миста ощущает неожиданно сильное облегчение, заметив, что это зрелище заставляет Джорно едва заметно приподнять уголки губ в улыбке. — Проходи на кухню, — командует он и отгоняет чересчур настойчивых животных в комнату, закрывая за ними дверь. Судя по глухому удару и недовольному мяуканию, дверь пытаются протаранить. — Миста, я... — начинает было Джорно и умолкает под оборвавшим его на полуслове взглядом. — На кухню. Я заварю чай, а потом ты расскажешь, что случилось. И то ли серьёзный Миста является слишком непривычным зрелищем, то ли у Джованны не остаётся сил спорить — он сбрасывает кеды, наступая им на пятки, и идёт вперёд по коридору. Когда по кухне разносится запах зелёной мелиссы, Миста садитс напротив Джорно, подобравшего под себя ноги, и подталкивает к нему чашку. В такой позе он мало чем напоминает того уверенного и улыбающегося парня, впервые обернувшегося на тонкий звон колокольчика в кондитерской, и всё же Миста чувствует, как при одном взгляде на это лицо, слабо освещённое уличными фонарями, глупое сердце совершает очередное сальто. Глупое, глупое сердце. — Спасибо, — тихо произносит, почти шепчет Джорно после того, как делает первый глоток чая и его плечи перестают дрожать. — Прости, что так вломился, я просто... не знал, куда идти. Ноги сами принесли к твоему дому. Миста подпирает голову рукой и внимательно смотрит на него. — Рассказывай. И прекрати извиняться, иначе я натравлю на тебя котов. Смех Джорно звучит так же приятно и мягко, как и всегда; как музыка, что почти доходит до полной тишины и теперь вновь начинает набирать обороты. — Это угроза? — Предупреждение, — Миста невольно улыбается в ответ. — Но я не советую тебе проверять. — Отец собрался жениться. Джорно начинает настолько резко, что Миста, как раз глотнув из чашки, едва не закашливается. — Так, и?.. — И... я не знаю, как мне на это реагировать. — Скучаешь по матери? — предполагает Миста, вспомнив, как сам в своё время пережил развод родителей. И как долго свыкался с мыслью, что так обоим будет лучше. Джорно знакомо дёргает плечом. — Никогда её не видел, если честно. — Тогда... — Мне не хватает папы, — откровенно признаётся Джованна, подняв взгляд, и Миста не сразу находит, что ответить; но не успевает он подумать, что в очередной раз выглядит идиотом, тишина вновь оказывается нарушена: на сей раз очередным раскатом грома, за которым следует мелкая дробь дождя по стеклу. — А теперь давай ещё раз. И с самого начала. Джорно тяжело, по-взрослому вздыхает. И начинает с самого начала. — Так у тебя, значит, два отца, — подводит Миста итог рассказа, оказавшегося не таким уж длинным. Джорно кивает. — И один из них... Снова кивок. — И теперь твой второй отец собрался жениться. — Да, — Джорно делает последний глоток и с тихим стуком ставит чашку на стол. — Я понимаю, что это его жизнь, он может встречаться с кем хочет, но... Прошло совсем немного времени. Его голос дрожит. И Миста, не в силах больше этого выносить, протягивает руку. — Иди сюда. Звучит грубовато, но, кажется, Джорно уже привык, поэтому без слов придвигается ближе, уткнувшись лбом в крепкое плечо. Утешать других людей у Мисты всегда получается не очень хорошо. Но, кажется, слова Джорно сейчас не нужны. Хватает ладоней, медленно скользящих по спине, и осторожного прикосновения сухих обветренных губ к макушке. — Почему ты не писал? — спрашивает Миста через несколько минут, когда тело под руками перестаёт бить едва заметная дрожь. — Побоялся, — просто отвечает Джорно, вскидывая голову; неровный из-за дождя свет скользит по его волосам и запутывается между взъерошенными прядями. — Побоялся, что после того, что случилось на выходе из центра, ты начнёшь относиться ко мне как-то иначе. Он молчит и добавляет неуверенно: — Идиот, да? Сдержать нервный смешок у Мисты не получается. А вслед за смешком в груди разливается густое тепло, проникающее вместе с кровью в каждую клеточку тела, яркое, взрывное, почти эйфория, мягко ударившая изнутри в виски. — Мы оба идиоты, — откровенно признаётся он, чувствуя, как сердце начинает колотиться всё быстрее и быстрее, видя, как Джорно смотрит в ответ, слыша, как с его губ слетает быстрое хриплое дыхание. Они вновь оказывается слишком близко. И на этот раз Миста не собирается упускать свой шанс. Губы Джорно, отдающие сладковатым привкусом чая, оказываются ещё приятнее, чем можно было себе представить; его волосы, лишившись ленты, разлетаются по спине золочёной волной; он прижимается ещё ближе, закрывая глаза, и последним, что видит Миста перед тем, как ответить, становятся знакомые лукавые огоньки, быстро скрывшиеся за длинными ресницами.

***

Джорно громкий. Настолько громкий, что Миста, нетерпеливо выдёргивающий его из одежды, жмурится — чтобы хватило сил и терпения пережить эти низкие возбуждённые звуки, от которых кровь вскипает за считанные секунды и гулким набатом колотится в висках. Джорно гибкий. Настолько гибкий, что Миста сам не замечает, как оказывается распластанным на диване, и лишь сдавленно охает, сжимая узкие бёдра подрагивающими от возбуждения ладонями, вцепляясь пальцами так, что после на гладкой коже останутся следы, жмурясь от того, как Джорно на нём выгибается в этой жёсткой хватке, притираясь всё ближе и ближе, чтобы не хватало воздуха. Джорно — как ртуть, вечно в движении, не ухватишь, если не знать как, у Мисты достаточно упрямства, чтобы понять — как. А ещё больше у них обоих времени, чтобы понять — как. Горячо, резко, остро, почти до боли; по влажному телу руками и ртом, так, чтобы на нём расцветали алые укусы; так, чтобы жар прямо в кровь, чтобы напрямую в сердце, сквозной, навылет, чтобы горячей дрожью било вдоль позвоночника, чтобы путались пальцы в длинных мягких прядях, чтобы ныло горло; чтобы до хруста в спине и до скрипа дивана, чтобы капля пота вниз по виску и по шее, а затем смахнуть её языком; чтобы кожа горела, будто наживую обожжённая, чтобы дыхание рвалось сквозь прикушенные губы из горла; чтобы сладкой судорогой по обнажённым нервам, тугим узлом, стянувшим органы, чтобы от мокрых звуков немилосердно краснели скулы и ярче вспыхивали бирюзовые глаза; чтобы сны, даже самые откровенные, меркли на фоне реальности, чтобы почти встать на лопатки, прогнувшись, и захлебнуться лавовым воздухом, чтобы двигаться рвано, безумно, выбивая один тягучий стон за другим, балансируя на тончайшей грани; чтобы ни единого связно-разумного слова, чтобы сходить с ума и желать лишь одного — пусть это никогда не кончается; чтобы этот маятник безумия запускался снова и снова, выбрасывая обоих в тёмную бархатную вечность, где сверхновой взрывается наслаждение. Чтобы видеть выжженные на изнанке век звёзды. Золотистые лохматые волосы под рукой, искусанные губы, целующие подушечки пальцев: Джорно смотрит так, что за этот взгляд можно продать душу, и Миста, не глядя, подписывает договор задним числом.

***

Утром, когда Миста распахивает дверь на лестничную клетку, в лицо ему устремляется облако терпко-горького сигаретного дыма — и мелькает заинтересованный взгляд Леоне, дающий понять, что без подробностей его не выпустят. Миста беззаботно потягивается, зевает и запускает руку в собственные волосы, бесцеремонно ероша их ещё сильнее. Стоит, глядя в окно, щурится, когда солнце едва ли не слепит сквозь прозрачное стекло. И лишь потом в несколько шагов преодолевает расстояние, отделяющее его от соседа. — Ну? — вместо приветствия требует Аббаккио, и по голодному предвкушению в глазах Миста понимает, что несколько ударов в стену ему ночью не почудились. Как ни велик соблазн загадочно промолчать, сигарета на халяву, протянутая украшенными чёрными ногтями пальцами, побеждает. — Что "ну"? — всё же не удерживается Миста и с удовольствием делает первую затяжку. — Согну, да так, что не разогнёшься, — грозит Леоне. — Рассказывай, кого ты там к себе притащил, что стены к ебеням чуть не снесло. Выдержав нужную паузу и осознав, что ещё немного — и угроза будет приведена в действие, Миста позволяет себе самодовольную ухмылку. — Того самого. Судя по кашлю, Аббаккио чуть не давится сигаретой. — Да ладно, — он хищно тянет носом воздух, будто намереваясь проверить информацию по запаху, а когда замечает под воротом толстовки здоровенный засос, щурится. - Моё уважение. Из-за вас почти всю ночь заснуть не могли. Вновь ухмыльнувшись, Миста протягивает руку и с нескрываемым удовольствием хлопает по дружески подставленной ладони. — А ты думал. — Да уж, — Леоне чуть успокаивается и касается головой, прижимаясь бедром к подоконнику. — Что ж, поздравляю с первоклассным перепихоном. Мой мальчик наконец-то вырос и стал мужчиной. Если бы это было физически возможно, глаза Гвидо, закатившись, узрели бы заднюю часть черепа изнутри. — Как Бруно? — Говорит, что даже он в первый раз так не орал. Миста кивает и, втянув последнюю порцию никотиновой отравы, вжимает остаток сигареты в алюминиевое дно банки. Раздувшееся до непомерных размеров эго довольно копошится под рёбрами, заставляя непривычно широко улыбаться. — Ну раз Бруно говорит... Ладно, я пойду. Меня обещали накормить и сделать утро по-настоящему незабываемым. — Иди, — снисходительно разрешает Леоне, и, отвернувшись, Миста явственно слышит у себя за спиной ехидно-умилённое "Они растут так быстро". Помахав на прощание Аббаккио, довольный вид которого можно хоть сейчас вырезать и поместить в рамочку с припиской "гордый родитель", он шагает обратно в сторону квартиры, источающей запах чего-то неимоверно вкусного. Шагает как можно медленнее и осторожнее, чтобы ни одна живая душа не смогла понять, как же чертовски сильно ноет настрадавшаяся за ночь задница.

fin