Браслет на ножке

      Полынь дышит сухо. Смешивается с клубящимся над полями влажным туманом. Горечь и тяжесть распространяется всюду, будто на зубах пряные зерна раскалываются.       Где-то слышится звон. Медленный и усталый. Цвирк. Цвирк. Это ли стрекот хрустальных крыльев цикад, или апрельский напев холодных ручьев.       “Нет. Ты, что, не слышал? Это ножка свергнутого бога мнет сонные травы. Погребальными колокольцами звенит браслет на ней.”       Шепот маленьких демонов - как шум заплутавших листьев. Им давно пора бы истлеть и исчезнуть, только солнце еще не встало. Оно уже проснулось и тревожно колышет край горизонта, расплавляя тонкую линию.       Ночные звезды в отражении еще далекой зари набираются последнего света и сияют так ярко, устремляясь драгоценной дорогой куда-то на запад. Они уносят вуаль ночи, коронуя ее в спящих землях.       Стылая серость кутает плащом тяжелым, будто хочет скрыть от взгляда неминуемо приближающегося рассвета. Ничего, еще есть время, хотя белые блики уже терзают иглы высоких елей.       Босые ноги ступают тихо и ладно. Синие травы, покрытые белым налетом, смущенно ласкают узкие лодыжки и стелются под темные от мокрой земли стопы.       Ровно звенят колокольчики.       Цвирк. Цвирк.       Падший бог идет забытыми тропами. Они полны печали и надежды.       Шаг. Другой.       Поступь нежная, тихая. Даже не скажешь, что богу больно. Он никогда не говорит этого. Перешагивает упавшие ветки скоро, перепрыгивает с пушистой кочки на кочку. Призрачные ткани вьются следом, рябью качают головки дремлющих цветов, поднимают ворохи первых белых одуванчиков. Весенний ветер обнимает за талию, ведет галантно, не не смеет откинуть полы, заглянуть под капюшон, поцеловать румянцем крашенные щеки.       Рука бога изящно держит белый веер. Потрепанный на краях, будто битый. Пальцы раскрывают его, словно крыло стрекозы - ветер склоняет голову, падает ниц. Исчезает.       Циньсюань улыбается и скидывает вуаль. В глазах - зелень, будто весна умерла. А в кудрях цветы яблони дышат, будто сад.       Дальше он пойдет один. В зыбкой тишине и предвкушении. Серебрящийся шепот и взгляды острых глаз демонов остаются за колоннами черных деревьев. Скоро они разбегутся призрачными огоньками по потерянным могилам, ямам и норам, будут ждать темноты, чтобы снова шептаться.       “Звенят, звенят подаренные бусы!”       "Муж Демона возвращается..."       "Скоро Цинмин..."       Где-то загораются первые костры. Дым вливается в долину едкими языками. Его сопровождает стрекот и писк прошлогодних листьев. Они сгорают, трещат, редкие искры взмывают в небо, как фонарики, качаются и растворяются плавно. Все приходит в движение и губит туман.       Лес остается за спиной Циньсюаня. В первых молочных тенях мелькает кудрявая голова, увенчанная невесомыми снежными ветками. Он идет один. И даже черты собственного тела в предрассветный миг покидают его, истончают образ, будто рассеивая навсегда его существование.       Не страшно.       Он только улыбается. В глазах - вечная юность, которая не меркнет, даже когда зрачки наполняются стеклянной гладью моря. По ней уже растекается нежная акварель неба, танцуя под далекую трель очарованного соловья.       Цвирк. Цвирк.       Ши Циньсюань идет вперед. Ромашки с благоговением несут подол тонких одеяний. Они кутают тело плотно, оплетают хрупкую грудь тесно. Даже видно затвердевший от прохлады нежный сосок.       На его ноге играют бусинки. Белые жемчуга окружают тонкой нитью молочную ногу, покрывают холодными капельками острую косточку. Вниз спускаются маленькие звенья колокольчиков. Они всегда поют нежно, развевая беду и зовя…       Циньсюань выходит на пепельный влажный берег, где его ждет знакомая черная тень. Резная и тонкая, будто ветка иссохшего дерева. Четкий и опасный абрис, но такой хрупкий, будто коснешься - и надломится.       Хэ Сюань пришел на звон колокольчиков. Он предупреждал непослушного бога, слал демонов на тропы мертвых, но они ничего не могли сделать. Демон Черных вод сам, сам ведь надел на ногу юноши браслет.       А потом каждое утро зачарованно слушал доносящийся через расстояния перелив мелодии. Жизнь играла в этих легких ногах, резвилась под ступнями и несла юношу на самых пальчиках.       Когда-то Хэ Сюань сломал эти ноги. А потом плакал тихо, склонившись над ними, оставшись один на один со своим неупокоенным горем. Чтобы усмирить свои обиды и переродиться, ему всего лишь нужно было сломать шею богу. Всего лишь…       Лишив жизни одного брата, он не смел сделать тоже самое со вторым. Как бы ни шептали безумцы, демоны или собственный гнев, этот бог был не виноват.       Даже если и был…

***

      Циньсюань лежал на его ложе - чистая, крохотная душа. Он просто спал, устроив голову на черном рукаве, когда Хэ Сюань лишил себя его, чтобы уйти.       В Черных Водах всегда было холодно. Хэ Сюань заходил по шею, и непокорные волны вливались в рот, разъедали солью глаза, песком забивали горло. А когда он опускался на дно, бился спиной о песок…       И вокруг было тихо.       Блики света разбивались на тысячи осколков и не достигали дна, где качалось тело демона. Темные полы одежд лениво растекались вокруг, колыхались как и студенистые водоросли.       Казалось, что здесь не было смерти невинных, порушенной судьбы, многолетней лжи, не было вековых бормотаний помешанных, не было вкуса червивого хлеба, не высились укоряюще, блестя черным мрамором, четыре погребальных урны.       Казалось, что все растворялось, подобно каплям туши, упавшим в бесконечное пространство воды. Но на самом деле, они опадали камнями на дно, устлав его острыми гранями.       Ошибки оставались ошибками. Смерть была смертью.       Только любовь истошно кричала в сердце.       Под полами одежд Хэ Сюаня развевалась холодная ночь. Только он мог сказать, какой долгой и непроглядной она была.       Он спешил по морям, откидывал полог заросших рек, опускался на дно мрачных океанов, разбивал голыми руками вековые коряги, задыхался в упругой паутине водорослей, сражался с древними чудовищами, чтобы потом вернуться с дотлевавшим рассветом, неся в руке - как ребенок несет найденную безделушку, которая станет сокровищем его жизни - связку жемчужин.       Самые прекрасные камни для своего единственного бога. В них плавно переливался перламутр, и сверкала заключенная древняя магия. Хэ Сюань не мог скрыть в желтых глазах своего восхищения. Как и не мог упрятать страх.       Он зажимал жемчужины во взмокшей ладони, когда вернулся в свои владения и опустился на колени. Практически лишившийся сил, терзаемый голодом и убиваемый жаждой, он не смел поднять и взгляда, боясь… Боясь, как чудовище, быть отвергнутым.       Цвирк.       Ладная нить молочных каменьев оплела первую спущенную с ложа ножку. Ту, которую Хэ Сюань безжалостно сломал.       Назидание и память. Принятие своих ошибок и чувств.       И прощение. Прощение. Прощение.       Циньсюань, сидя на краю, смотрел на жемчуга, полные морей, шума волн, нескончаемой мощи бурь и ветров, безмятежности глубин. На жемчуга, на гранях которых млел закат и пробуждался рассвет, трепетно дрожали звезды и качалась луна. На жемчуга, на которых вздыхала осень, замерла зима, пела весна и цвело лето.       Циньсюань тогда улыбнулся ласково. Уложил голову Хэ Сюаня на свои колени, чтобы гладить волосы. Демон в первый раз смог спокойно уснуть, обнимая ноги возлюбленного бога.

***

      Циньсюань снова улыбается, шагая к родному силуэту. Браслет звенит радостно. А Хэ Сюань не может скрыть трепета в груди.       Он давно умер. Но его чувства всегда живы.       - Ты меня заждался?       Циньсюань заглядывает, как рассвет, в лицо Хэ Сюаня. В уголках глаз игривые лучики сверкают. Он целует нежно, с лазурным смехом позволяет повалить на пепельный песок, укрытый черным плащом, и жадно взять, исцеловав всего.       Колокольцы смущенно поют любовную песнь.       Последние звезды гаснут. Легкий дымок от них вьется на небосклоне и растворяется быстро в короне взошедшего солнца.       Хрупкие следы бога и демона уже унесла соленая вода, будто их здесь и не было вовсе. Только пара цветков яблони качается на пенистых волнах.       Демон, держа дремлющего бога на своих руках, возвращается в свои владения. Призрачные глаза благоговейно смотрят им в спину, не смея тревожить.       Всюду стоит тонкий запах костров. Уже сжигают ритуальные деньги и благовония, пекут рисовые лепешки и фигурки ласточек, режут фрукты и овощи.       Скоро Цинмин. Поминовение предков.       Люди соберутся на могилах преклонить колени. Вот только некому вспомнить о них. Давно опустели храмы, заросла потерянная могила.       Но у них есть алтарь, где они преклонятся перед четырьмя погребальными урнами. Вместе.