come raise the dead

- Вот же карга старая, даочжан, нет бы что попроще придумать. Так сначала иди травы собирай, потом иди петухов лови, потом ведро крови набирай… Да и ладно бы с ним, но она же еще убираться меня заставила, представляешь? Нет, правда, даочжан, представляешь, я - с тряпками - ползаю по ее хижине и вылизываю там все до блеска. Вот ради тебя все, так что ты только попробуй что-нибудь выкинуть… Сюэ Ян разговаривает с лежащим на земле белоснежно-синеватым мертвым телом, наматывая вокруг него круги. Если молчать - становится совсем жутко; не от происходящего, нет - от того, что может не получиться. Карга дала вполне четкие указания, которым Сюэ Ян следовал со всей дотошностью и упрямством, сдерживаясь, чтобы не плюнуть на все и не провести ритуал на следующий же день после той судьбоносной и нелепой встречи. Собрать травы в третье полнолуние от кровавой луны? Не вопрос. Сюэ Ян тащится в лес, в самую чащу, туда, куда нормальные люди и бессмертные не забредают даже при ярком солнце. Чтобы добраться до нужной ему поляны приходится прорубать себе дорогу сквозь восставших из болота гулей и темных оскаленных тварей, похожих на полудохлых медведей. Цзянцзай в его руке звенит от крови, от упоения боя, от внезапно проснувшейся надежды - Сюэ Ян валится на колени посреди поляны, дожидаясь, пока луна осветит нужные ему участки, режет ладонь, окропляя кровью почерневшую землю, и принимается копать. Цзянцзаем, конечно же, ему не до поиска лопаты или мотыги. В похоронный дом он возвращается с первыми лучами солнца, перепачканный черноземом и кровью, но с полной корзиной нужных трав. Теперь высушить и сварить отвар, который должен настояться еще ровно тринадцать дней. - Ну допустим, сварю я твою отраву, а дальше что? У Сюэ Яна прищуренные глаза, плотно сжатые губы и кинжал в руке. Кинжал, впрочем, ощущается бесполезным грузом, учитывая, что старая карга не подает ни малейшего признака страха и, кажется, даже не замечает блестящее острое железо возле своего лица. - А дальше иди полы вымой, сынок. А я пока продолжу. И Сюэ Ян идет драить полы карги, вместо того, чтобы всадить нож ей в глотку и смотреть, как старуха будет захлебываться кровью. Потому что там, в похоронном доме, в чертовом гробу на соломе лежит то, что должно быть живым. То, что Сюэ Ян хочет вернуть больше всего на свете. То, что заставляет его слушаться каждого слова хитрой старухи. Найти черного петуха оказывается не так-то просто, как Сюэ Ян думал поначалу. Да мало ли этих птиц в деревнях! Но нет - один в пятнах, другой слишком ободранный, третий - вообще курица. - Сраный петух, может Сун Ланю перьев навтыкать и сойдет? Бормочет Сюэ Ян, насквозь пропитавшийся навозной вонью, но все-таки достающий из очередного курятника то, что ему нужно. Петух звонко кукарекает всю дорогу до похоронного дома, и Сюэ Ян едва сдерживается, чтобы не свернуть ему шею. Терпение. Нужно только немного потерпеть. Сяо Синчэнь лежит в гробу - мертвый, холодный, белоснежный, как ханьфу, надетое на его тело. Петух орет. Сюэ Ян ругается сквозь зубы, вдыхая мерзкий аромат готовящегося отвара. Найти ведро крови оказывается проще всего. Ведро само по себе должно быть новое, кровь - свежая, поэтому Сюэ Ян идет за ней в соседнюю деревню вечером перед самым ритуалом. - У тебя не будет проблем с убийствами, сынок, но тебе нужно, чтобы жертва были жива, пока ведро не наполнится до краев. Умрут - кровь мертвая станет. Сюэ Ян вырезает им языки, чтобы не орали, и пускает кровь - красные быстрые струйки, стекающие по телам в ведро - и сидит рядом, глядя немигающим взглядом на слабо вздрагивающих крестьян. Пару раз его сердце ухает куда-то в живот, когда один из людей перестает дергаться, и Сюэ Ян резко вскакивает, проверяя пульс и дыхание. Живой. - Так, ладно, с тебя пока хватит. Он даже перевязывает разрезы на руках крестьянина, чтобы тот не сдох раньше времени, и неотступно следит за остальными. Когда ведро, наконец, наполняется темной вязкой жидкостью, Сюэ Ян уходит, предварительно не забыв поджечь сарай. Ожидание темноты дается ему с трудом. Он перетаскивает тело Сяо Синчэня во двор, к крыльцу дома, воскрешая в памяти все то, что говорила старуха. Точно, методично, дотошно. Все пройдет именно так, как должно, иначе он вернется к этой карге и перережет ей горло. Нет, сначала снимет с нее кожу, а потом сожжет дом. Или еще что-нибудь придумает. С приходом темноты Сюэ Ян приступает к ритуалу. Он медленно, осторожно раздевает даочжана - догола, заставляя себя не пялиться ни какие его части тела. Некрофилия его, в конце концов, не заводит, даже если перед ним лежит даочжан. В этом теле пока нет ничего, что делает Сяо Синчэня самим собой. Даожчан лежит перед ним на земле, в круге из крови, холодный, синеватый, с пустыми глазницами. В клетке орет петух. Сюэ Ян приступает ко второй части ритуала. Он измазывает тело Сяо Синчэня кровью, наносит иероглифы и символы точно, по памяти - он вызубрил то, что показывала ему старуха, рисуя эти знаки на земле своей уродливой палкой. Сюэ Ян потом вычерчивал их каждый день, пока не довел до автоматизма. - Прости, даочжан, я знаю, ты будешь злиться, когда очнешься. Придешь в себя, весь в крови, на холодной земле. Простудишься еще вдруг, отогревать тебя придется. Ты, конечно, не разрешишь мне и будешь говорить, что я совсем сумасшедший, и это правда, даочжан. Петух кричит еще раз, и Сюэ Ян злобно зыркает в сторону клетки. Ничего, скоро придет его очередь. Теперь Сяо Синчэнь похож на картину, на что-то совершенно неземное - если бы у Сюэ Яна был более красочный словарный запас, он мог бы сложить стихотворение о происходящем. Вместо этого он только шипит сквозь зубы - застывающая кровь весьма мерзкая штука, и обмазывать ей даочжана кажется кощунством. Ничего, вот он встанет, и Сюэ Ян отмоет его. Все будет хорошо, все будет правильно. Из-за облаков выглядывает луна, и Сюэ Ян бережно кладет мешочек с осколками души на грудь Сяо Синчэню, а потом приподнимает голову с мягкими, идеально гладкими волосами, чтобы было сподручнее влить в рот даочжану тошнотворно пахнущий отвар. - Фу, что за кошачья моча! Прости, даочжан, хорошо, что ты сейчас мертвый, а то тебя бы точно стошнило. Фу, карга старая, ну точно поиздеваться хотела. Он гладит горло даочжана, запрокидывает его голову, чтобы жидкость стекла по безвольному неподвижному горлу, и любовно вытирает испачканный подбородок краем своего ханьфу. Теперь у Сяо Синчэня влажно блестящие губы, и Сюэ Ян не сдерживается, наклоняется, коротко целуя их - и тут же отстраняется - отвар все еще воняет. - Так, ну что, петух, вот и смерть твоя пришла. Сюэ Ян довольно сворачивает петуху шею, с наслаждением вслушиваясь в хруст костей, и устраивает мертвую птицу на груди даочжана, рядом с драгоценным мешочком, посреди кровавых разводов. Темная, мать ее, магия. Темнее, мать ее, нету, это точно. Даже привыкший ко всякому дерьму Сюэ Ян чувствует полнейший бред происходящего. Если бы до этого он не испробовал все варианты, начиная с попыток поднять даочжана марионеткой и заканчивая походом на гору к Баошань, он бы никогда не послушал старую каргу, случайно - случайно ли? - подвернувшуюся ему на рынке. Тогда он был в полном отчаяньи, даже убивать никого не хотелось, и старуха подловила его у выхода из лавки пекаря, прошипев “он лежит там мертвый, а ты здесь конфеты жрешь?” Дома у старухи пахнет травами и смертью, и Сюэ Ян только кивает в ответ на скрипучее “Ты будешь должен мне желание. Возьму у тебя что-то, что тебе дорого. Не даочжана твоего драгоценного, начерта мне такой блаженный нужен”. Мертвый петух больше не орет. Луна прячется за налетевшими облаками, а порывы ветра пронизывают до костей; Сюэ Ян ежится, сидя возле обнаженного, перепачканного в крови и каком-то вонючем отваре Синчэня и чувствует абсурд происходящего. Что, если старуха просто поиздевалась над ним? То есть темному железу было не по силам воскресить даочжана, а черному петуху и кошачьей моче - в самый раз? Сюэ Ян запрокидывает голову и истерически смеется, запуская грязные пальцы в волосы, и едва не всхлипывает от приступов смеха. - Даочжан-даочжан, если после всего этого ты не воскреснешь, я тебя так и брошу, слышишь? И будешь лежать тут голый и вонючий. И с петухом на груди. Вот потеха будет! Сюэ Ян скользит взглядом по мертвому телу. Ни признака жизни. Ни дуновения ветерка. Все замерло. - Даочжан, ну вернись, а? В его голосе звучит такое неприкрытое отчаяние и мольба, что становится тошно. А потом Сяо Синчэнь садится, открывая пустые глазницы. *** Воздух вышибается из груди, когда Сюэ Ян одним движением подскакивает к даочжану и вцепляется в его руки. Пустой мешочек и мертвый петух падают на землю. - Даочжан? Не пугайся, пожалуйста, это я. Все хорошо, ты вернулся, сейчас просто не паникуй, ладно? В его голосе просьба и такой яркий восторг, что Сюэ Яну кажется, будто он сейчас захлебнется. Бледно-розоватая рана на шее Сяо Синчэня затягивается, и Сюэ Ян припадает к гладкой коже губами, наплевав на застывшую мерзкую кровь. Потом, потом он отмоет каждый участок этого белоснежного совершенства. - Что ты со мной сделал? Голос даочжана звучит хрипло, словно тот отвык говорить, но без ненависти - и гора валится с плеч Сюэ Яна, который вцепляется пальцами в хрупкие обнаженные плечи, утыкается, лицом в прохладную - но живую, вздымающуюся в такт дыханию грудь. - Я тебя вернул. Неважно, главное ты здесь. Ты живой. Я больше никогда, слышишь, даочжан, никогда не причиню тебе вреда! Никогда! Вот это все не считается, это я для твоего же блага, это все карга меня научила. Он тараторит, а потом замирает, давится словами, когда прохладная рука слепо касается его щеки - почему-то мокрой - гладит коротко, и даочжан тихо произносит. - Я слышал тебя. Словно часть меня никуда не ушла. Я все слышал, А-Ян. От этого ласкового обращения что-то внутри сжимается сильно-сильно - а потом отпускает, и Сюэ Ян не сразу понимает, что начался дождь и где-то за облаками уже видны первые лучи рассвета. На краю сознания маячит мерзкая мысль о том, что старая карга может попросить взамен что-то слишком дорогое - но ничего дороже даочжана у Сюэ Яна и нет, а так он хоть руку готов отдать. Почему бы и нет в самом деле. Зачем ему эта левая рука? - Почему у меня во рту такой неприятный вкус, А-Ян? У Сяо Синчэня растерянные, недоумевающие интонации, и Сюэ Ян смеется, всхлипывая, и прижимает к себе то единственное, что важнее всей жизни. Дождь, старуха с ее желанием, мертвый петух - все не имеет никакого значения. Теперь - не имеет.