Кармен

В наше время каждый третий подросток страдает этой болезнью. Какой, спросите? Позвольте, я расскажу. На прошлой неделе мне стукнуло восемнадцать. Весьма странный возраст. Почему? Восемнадцать странное число. Ты уже не молодой и не старый. Кто-то, возможно, прочитал это предложение, скептически усмехнулся, подумал: «Старый? Да ты спятил, придурок». Возможно. Но я убедился в этом, когда пятнадцатилетняя Салли Коллинз, прыщавая соседка этажом выше, сказала: «Прости, Джейми, но теперь между нами слишком большая пропасть. Тебе восемнадцать, мне пятнадцать, смекаешь?». Не подумайте, что я ее клеил, отнюдь. Она сама ни с того ни с сего подошла ко мне с этими словами. Я посмеялся над Салли. Уверен, в будущем она вырастет прекрасной девушкой и разобьет немало сердец. Однако сейчас она больше отталкивала, нежели привлекала. Потому ее заявление показалось мне весьма забавным и малость абсурдным. Мне, черт возьми, восемнадцать лет! Осознание этого странного и неизбежного факта вызывало у меня двоякие чувства. Во-первых, меня впервые кто-то назвал старым, во-вторых, мой старший брат Никола сказал: «Меня бесит этот блеск в твоих глазах. Вот смотрю на тебя и вспоминаю себя в восемнадцать лет. Жду не дождусь, когда эти радостные искорки в них померкнут, и ты станешь таким же серым нудным дерьмом, как все, что нас окружает». Никола на самом деле не такой засранец, коим, возможно, показался вам из высказывания выше. Он реалист, каким мне никогда не стать. Я люблю брата, ровняюсь на него, однако, услышав эти слова, вызвавшие во мне странный бунтовской настрой, я впервые осмелился оспорить их. Всего лишь цифра. Восемнадцать. Но как она развязывает руки, согласитесь. Я лежал в своей тесной комнатушке, на узкой скрипучей кровати и долгий час пялился в потолок. Что я там видел? Все тот же потолок, но мыслями я успел побывать везде: сфотографироваться с кенгуру; сделать селфи в пасти аллигатора; поцеловать питона; погладил коалу против шерсти; побывал на родео; пожил в Голливуде; познакомился с Биллом Мюрреем; пожал ему руку и выпил с ним самый дорогой виски. Спасал животных, выносил их из горящих лесов, подавал нищим и бездомным. Сделал тату, покрасил волосы в белый, купил крутые очки и ковбойские сапоги. Стал самым высокооплачиваемым хирургом, полетел в космос, а затем… прилетев на землю, обнаружил у себя суперспособности. Улыбка невольно заиграла у меня на губах. Я отвел глаза от потолка и мазнул взглядом плакат с Суперменом. Моя старшая сестра Беттани часто называла его «этот твой супер-унылый-мужик с плаката». Беттани двадцать семь. В прошлом году она развелась с мужем, который любил поколачивать ее, словно боксерскую грушу, каждый божий день. Николе тридцать. Я сбился со счета, сколько раз он отбивал яйца этому придурку и сколько раз уговаривал Беттани бросить этого кретина. Однако она неизменно твердила одно: «Теодор на самом деле очень мил! Просто сейчас у него трудный период». К слову, его «трудный период» не прекращался несколько лет. И вот, спустя еще какое-то время, потеряв ребенка на восьмом месяце беременности, Беттани постучала в дверь родительского дома. Никто не осуждал ее. Даже моя вечно суетливая мать, которая не понимала, когда следует замолчать, дабы не превратить ситуацию из тяжелой в критическую. Никола и мой отец работают шахтерами. Отец этим делом занимается очень давно. Порой мне кажется, что он родился в каске и с кайлом в руках. А вот Никола мечтал стать рок-музыкантом. Его стремление никто не поддержал, кроме Бет, слово которой в семье мало что значило на тот период. Его увлечение отец назвал подростковым идиотизмом. Как вчера помню их крупную ссору и слова отца «Кем ты станешь через несколько лет? Бездомным музыкантишкой?! Наркоманом? Я воспитывал мужика, а не сраного крашеного пидора! Если ты сейчас же не одумаешься, можешь больше не появляться на пороге моего дома». У Николы не было выбора. Мои родители все решили за него и поставили условия, которые он, пусть и скрепя сердцем, принял. Я часто думаю, а почему. Может, все дело в сомнении? Неуверенности? Может, Никола просто боялся провала? Боялся, что слова отца станут пророческими? Как бы мы сильно не вдохновляли сами себя, немалое влияние оказывает окружение. Мало кто способен отбросить мнение окружающих на второй план и продолжать стремиться к своей мечте. Осмелюсь предположить, что многое зависит от силы духа. И Николу я всегда считал сильным. Самым сильным на свете. Для меня он был самим Суперменом. Разве что не умел летать, не носил трико и не стрелял из глаз. Но Никола под гнетом семьи сломался. Прежде улыбчивый и добрый, он стал угрюмый, молчаливый, а на днях я застал его в дупель пьяным. Чего никогда не происходило прежде. Никола любил отца, и сам отец, кажется, давно забыл о том инциденте. Он даже не воспринимал его всерьез! Никола, согласившись работать с ним в шахтах, наконец стал мужчиной в его глазах и глазах отцовских друзей. Но неужели никто не заметил, что Никола сломался? Я бы хотел поговорить с ним, поддержать, но для него я всегда оставался надоедливым сопляком, когда-то обмочившимся на его рубашку. Будь ты хоть сто раз мудрее, некоторые люди, такие, как мой брат, смотрят в первую очередь на возраст. И если ты, молокосос, родился хоть на минуту позже, какое имеешь право поучать и давать советы? Философия моего брата. Да что там, всей семьи. Поймал себя на том, что опять смотрю в потолок. Что ты пытаешься в нем разглядеть, Джейми Браун? Шахтерское будущее или незабываемый вечер в самом дорогом баре в компании Билла Мюррея? Мечты… Мечтать всегда приятно. Я отношу себя к категории «ненасытных мечтателей». Что бы я ни делал и когда, всегда реальность спутывается с воображением. Порой за самыми банальными действиями. Вы когда-нибудь представляли, как вышли рано утром вынести мусор в одних полосатых семейниках и застиранной майке? Вокруг тишина, поют птицы, сосед напротив стрижет газон, что-то напевает под нос, а с другой стороны развевается на ветру только стиранное белье, дети, громко переговариваясь, с огромными сумками на спине торопятся в школу. И вдруг, совсем неожиданно, на самом деле неожиданно, появляется из-за угла спортивный токсично-зеленый Феррари и мчится прямо на детей. И тут я за долю секунды швыряю пакет с мусором, который попадает точно в мусорный контейнер, и мчусь вперед, чтобы спасти несчастных растерянных детей. Сначала я просто спас их. Моя скорость была феноменальной! Я был как Флэш, во всех смыслах! Разве что оригинальный Флэш не стал бы спасать людей в полосатых семейниках. Однако через минуту суперскорость показалась мне совсем незначительной. Я отмотал фантазию назад, вплоть до того момента, как обнимаю детишек за талию, чтобы оттащить их в сторону. На этот раз я не стал убегать и лишь развернулся к машине спиной, чтобы та, ударившись о мою непробиваемую кожу, несколько раз перевернулась в воздухе и упала на газон соседа-кретина. Да-а… Именно так Джеймс Браун стал знаменит и узнаваем. Я не заметил, как начал улыбаться и кивать самому себе. Поднявшись с кровати, которая заскрипела так, словно с нее подняли слона весом в три тонны, я встал напротив зеркала. Моя внешность всегда казалась мне заурядной. Ничего примечательного во мне не было. Особенно сильно меня выводили из себя родинки, раскиданные во всему лицу. Бет, как-то решив напугать меня, сказала, что родинки имеют свойство расти на один сантиметр в год. Спустя час беспрерывных рыданий она таки сжалилась надо мной и призналась, что это была лишь невинная шутка. Но вот прошло уже столько лет, а я по-прежнему не могу избавиться от привычки разглядывать их каждое утро. Наш городишко маленький и ничем не примечательный. Уверен, многие, услышав его название, спросят «Это где?». Здесь каждый знает, чем позавтракал сегодня Грегори Уилмер, с кем спит сорокалетняя вдова миссис Рид или какого цвета диван вчера приобрела чета О’Брайанов. Вот такие дела. Каждый третий знает тебя в лицо и, выходя на улицу, невольно приходится цеплять улыбку и отвечать приветствием каждому прохожему. Даже если ты их на дух не переносишь! Вот она, главная беда маленького городка. Я провел ладонями по лицу и надолго замер, всматриваясь в свои глаза. Заспанные, опухшие, но полные той самой искорки, которая говорит «я переверну этот чертов мир вверх дном». Всегда раздумывал, что сделаю в первую очередь, как мне стукнет восемнадцать. Соберу свои манатки и отправлюсь путешествовать. Поступлю в музыкальный колледж или стану художником. С детства весьма недурно рисовал комиксы, чем тайно от всех гордился. И даже после того, как мать, пролистав мои наброски, небрежно швырнула их на стол и заявила, что этой ерундой я на жизнь никогда не заработаю. Старое, мать его, поколение. До чего же они непреклонны в своих решениях и суждениях. — Джейми! Ужин готов, спускайся! Я услышал тяжелые шаги отца и Николы. Они поздно возвращались с работы и мать всегда накрывала стол только к их приходу. Голос отца был громким и басистым. Он не умел говорить тихо, отчего многим зачастую казалось, что он кричит на них. Николу раздражала его манера речи, но за столько лет он ни разу не сделал ему замечание. Да и стоило ли? Я наконец отлип от зеркала и вышел в коридор, переполненный мечтами о грядущем будущем. О Билле Мюррее, дорогом виски, Австралии, путешествиях, о карьере, которую непременно построю переехав из этой дыры. Я спускался по скрипучей лестнице, едва сдерживая широкую улыбку и желание поделиться со всей семьей о своих планах. Отец уже сидел во главе стола. С противоположной стороны Никола, Бет с матерью слева от отца. В гостиной царила странная атмосфера. Та самая, которая медленно парит в воздухе во время крупных семейных ссор. Мне подумалось, что Никола снова что-то учудил. В последнее время он пристрастился к выпивке, что приводило к громким скандалам дома. Уже дважды его, беспробудно пьяного, домой привозил давний друг отца Филипп. Он был владельцем небольшого пивбара, в котором любили собираться шахтеры после тяжелого рабочего дня. Никола долгое время был трезвенником, а потом, как говорит мать, «словно с цепи сорвался». Отец, само собой, увидев, как старый приятель тащит пьяного Николу на себе, пришел в ярость. В нашей семье у всех были проблемы со сдерживанием эмоций. Особенно негативных. Я сидел на лестнице и слушал, как отец бранится с Николой. Брат молчал, не отвечая ни на один его вопрос и упреки. Но в тот момент, когда он поднял на него свои огромные зеленые глаза, я увидел в них ненависть. Огромное отчаяние, безысходность, сожаление и… ненависть. К моему отцу. — Джеймс! — отец находился в приподнятом настроении. Едва увидев меня, он отложил вилку в сторону и вытянул стул, приглашая сесть. Никола не смотрел в мою сторону. Его взгляд был уперт в нетронутую тарелку супа. Беттани нервно мяла салфетку, а мать резала хлеб, словно ничего дурного не случилось и не могло случиться в дальнейшем. — Пап? — я сел справа от отца. В гостиной стоял приятный аромат маминого супа, приготовленного по рецепту ее прабабушки. Я мазнул взглядом по столу. В середине остывала огромная запеченая индейка, рядом стояла тарелка вареной картошки, покрытой специями, икра и бутылка открытого недорогого вина. Вино отец всегда закупал у Филиппа, за неплохую скидку. В отличие от всех нас, отец был весел и, казалось, совсем не обращал внимания на угрюмые мины Николы и Бет. — Сын, — заговорил он, наспех расправившись с разделыванием индейки. Мать, что-то позабыв, снова вскочила из-за стола и принялась мельтешить на кухне. Я уставился на догорающие дрова в камине, ожидая, когда отец продолжит разговор. Он тем временем отодрал огромный кусок мяса от ножки индейки и начал неторопливо его жевать. — Тебе уже стукнуло восемнадцать. — Да, отец, — сказал я, тем самым давая понять, что внимательно вникаю в его слова. — Друзья на работе уже спрашивают, когда мой младший вольется в работу. Понимаешь? — Не совсем, — ответил я, искренне не поняв его намека. Отец вытер жирные губы ладонью и потянулся к картошке. Мать все еще торчала на кухне. Звук воды текущей из крана стал громче. Бетт бросила на стол сложенную в кораблик салфетку. Никола продолжал гипнотизировать взглядом тарелку с остывающим супом. — Вот уже неделя прошла, как тебе стукнуло восемнадцать. И всю эту неделю я ждал, когда ты изъявишь желание спуститься со мной и с твоим братом в шахты. Я смотрел, как он перекидывает горячую картошку из одной руки в другую и снимает с нее кожуру. Его зоркие внимательные глаза улавливали каждое движение за столом. И в тот момент, произнеся эти слова, он смотрел на чертову картошку, но вся его наблюдательность была сосредоточена на мне. Мои губы дернулись. То ли от удивления, то ли от ужаса, когда до меня наконец дошел смысл его слов, то ли… от смеха. Мне дико захотелось есть. Мой желудок словно увеличился в размерах с Марианскую впадину. Чтобы скрыть дрожь в руках, я что есть силы вцепился во вторую нетронутую ножку индейки и потянул на себя. Она оторвалась, издав тихий хруст. Хруст ломающегося будущего, подумал я, с трудом сдерживая желание засмеяться во весь голос. — Если отец желает, я пойду в шахты хоть сегодня, — ответил я, чувствуя, как проваливаюсь в огромную пропасть, в которую сам же себя и столкнул. Никола фыркнул и, не проронив ни слова, встал из-за стола. Бетт поморщилась и побледнела. Своими тонкими изящными пальцами она перебирала мелкие бусинки на своем браслете и мелко дрожала. Ее темные волнистые локоны, спадающие на лицо, закрывали обзор. Я не мог видеть выражения ее лица, но понял - еще минута-две, и она расплачется, совсем как ребенок. Но почему, Бетт? Что расстроило тебя так сильно? — Куда ушел Никола? — мама появилась в гостиной, держа в руках нарезанные фрукты. — Он даже не притронулся к еде! — Завтра я иду в шахты с отцом, — произнес я, стараясь вложить в голос как можно больше гордости и радости. Услышав мои слова, отец одарил меня благосклонной улыбкой. — И почему все в этой семье не могут быть такими же. Его громкий голос звучал не менее гордо. Он опустил тяжелую руку на мое плечо, несильно сжал его и кивнул. В ту ночь я не смог сомкнуть глаз. Собственная глупость съедала меня. Только Никола мог понять, каково мне. Однако… несмотря на все мои бахвальные речи, брат хотя бы сопротивлялся отцовскому решению. Пытался сделать хоть что-то. А что я? Что касаемо меня? Ты сдался без боя, чертов трус, Джеймс Браун. И после стольких слов… Ну и дерьмо же ты.

***

Это утро было пасмурным и холодным, хоть и на дворе стоял июнь. Погода в нашем городке капризна и переменчива. То солнце светит, печет невыносимо, то мороз пробирает до косточек. Моя бабка при жизни часто твердила, что пару сотен лет назад, на этот самом месте, где стоит наш город, некогда были заживо сожжены тысячи ведьм, и ненастная погода олицетворяет их гнев. Забавно, что порой я даже слышу гул голосов и жуткий смех за окном. Возможно, я себе накручиваю, возможно, пытаюсь простой гул ветра снаружи приплести к мистицизму, потому что до дрожи боюсь обыденности и реальности. Утром я долго смотрел в потолок, не обращая внимания на настойчивый голос матери, требовавший спуститься к завтраку. Прикинулся спящим, в оба уха прислушиваясь к голосам внизу. Я все ждал, когда же отец и Никола наконец уйдут в шахты. Меня отец решил взять с собой в первый день недели, и потому у меня оставалось ровно два дня, чтобы насладиться жизнью. Бабушка учила меня никогда не строить планы. «Никогда и ничего не планируй наперед, Джейми Браун» говорила она часто, крепко сжимая деревянный костыль в своей хрупкой старческой руке. Она говорила, что жизнь любит спонтанность. Не знаю, насколько она была права, но я, в отличие от нее, любил планировать все наперед. Прикидываясь спящим этим утром, я долго раздумывал, чем бы заняться эти два дня. Однако никакой достойной мысли так и не поймал. И тогда я решил, что просто обойду весь наш городок вдоль и поперек ни разу ни с кем не поздоровавшись. Ни со старушкой Мартинсон, от которой всегда воняло кислым молоком, ни с придурком Дереком, который второй месяц не отрывал тощей задницы от сидения новенького Феррари, подаренного ему ко дню рождения. На мгновение провел грань между нами и тут же забылся. К черту Мартинсон, к черту Дерека и его Феррари, к черту шахты, к черту отца. Схватив пустой рюкзак и двадцать два доллара, оставшиеся после покупки подержанной камеры у моего давнего приятеля Эмберли, я выбрался на улицу, через распахнутое окно. Крыша опасно заскрипела, когда моя нога коснулась старых бордовых черепиц. Стараясь ступать как можно тише, я перебросил сумку на дерево, а затем сам подался всем телом вперед. Листья слабо зашелестели над головой. Я слабо покачивался из стороны в сторону, прислушиваясь к звукам из кухни. Мама гремела посудой и что-то громко напевала. Оставаясь незамеченным, я спрыгнул на землю и дал деру. Целых десять минут я бежал, словно за мной была погоня. Холодный ветер бил в лицо, и несколько опавших листьев полоснули меня по щеке. Люди оглядывались мне вслед и наверняка с недовольством причитали. Однако впервые за долгое время меня не волновало неодобрение прохожих. Не помню, сколько бежал без продыху, но ребята из команды бегунов, едва завидев, как сверкали мои пятки еще секунду назад, наверняка предложили бы вступить к ним в клуб. Я не состоял ни в каких клубах. Разве что в одном. В «Клубе неудачников», как говорил Дерек каждый раз, когда начинал агрессивно ерошить мои и без того кучерявые волосы. В чем-то, возможно, он и был прав. Я остановился напротив торговой улицы, чтобы перевести дух. Легкие горели, после долгой пробежки. Мне чудилось, что я огнедышащий дракон, который с минуты на минуту извергнет из легких пламя и сожжет всех чертовых зевак на площади. — Тебя кто-то пытался побить? Услышав женский голос, обращенный ко мне, я медленно обернулся. Ее черные глаза смотрели мне прямо в душу. Большие, теплые и какие-то… таинственные. — Нет. Я просто бежал, — ответил я, внимательно разглядывая ее. Мне потребовалась всего минута, чтобы понять, кто передо мной. Не так давно, где-то день-два назад, отец как-то упоминал за столом о странствующем таборе, который остановился в нашем городке и занял всю торговую площадь. Продавали они в основном всякие безделушки и якобы заговоренные на удачу амулеты, браслеты, серьги и прочий хлам, на который велись только старушки типа Мартинсон. — Зачем ты бежал? — спросила она участливо. Я долго смотрел на нее не в силах отвести глаз. Ее красное платье и алая роза в черных волнистых волосах поразили меня. Она была божественно прекрасна. Почему остальные не замечали ее красоту? Почему проходили мимо, даже не удостоив ее одним скупым взглядом? — Захотелось, — ответил я, желая коснуться розы в ее волосах, чтобы проверить на подлинность. Ветер приподнимал края ее длинного платья и развевал черные, как смоль волосы. Всего на мгновение я даже сумел почувствовать их прикосновение к своему лицу, несмотря на то, что между было добрых два метра. — Просто захотелось от всех убежать, — зачем-то добавил я, тут же почувствовав себя идиотом. Она улыбнулась, обнажив ряд белоснежных зубов. — Подойди. Она заговорщицки поманила меня своей изящной рукой. В ней не было никаких изъянов. Лишь пьянящая красота, которой стоило восхищаться до бесконечности. Длинные серебряные серьги, достающие до ее худых плеч, тихо зазвенели. Красные камни в них, напоминающие рубины, тускло сверкнули. Я приблизился к ней, не сводя с нее внимательного взгляда. Любой другой на ее месте тут же засмущался бы, но не она. В ее темных глазах я видел смешинки, а на лице какую-то изнуренность и усталость. — Отсюда действительно хочется бежать не оглядываясь, — прошептала она, когда я подошел достаточно близко. — Что сейчас, что триста лет назад, этот город совсем не меняется. Я глупо улыбнулся. Почему она сказала то, что сказала? Откуда ей было знать, каким был этот город триста лет назад? Но ей-богу, кто станет придираться к такой мелочи, возможно, игре слов, возможно, просто преувеличенному замечанию. Им подвергнуты все. Тот же мой приятель Уинстон, бегущий составлять завещание, едва температура подскочит на полградуса. — Трудно поспорить… — согласился я, неловко переминаясь с ноги на ногу. Не знал куда деть руки, и потому несколько минут смущенно ломал пальцы, после чего вспомнил о существовании карманов, куда и поспешил спрятать покрытые веснушками пальцы. — Этот город для стариков, но явно не для молодежи. Тут даже десятилетний невольно почувствует себя стариком. Она звонко засмеялась, а я почувствовал странный прилив сил и уверенности от того, что сумел рассмешить ее. — Ты прав… — она ожидающе приподняла бровь. — Ээ… Д-джейми, — ответил я, запинаясь. — Кармен, — она не потешалась над моим невнятным бормотанием, напротив, сделалась серьезной. Кармен опустила глаза. Перед ней стоял небольшой деревянный стол, на котором были разложены побрякушки, выставленные к продаже. Заворожённый ее красотой, я только обратил на них внимание. В основном то были украшения. Похожие на те, что носила сама Кармен. На краю стола лежали карты таро, начинавшие пылиться от ветра. Чуть поодаль снежные шары, с жутким деревом внутри, на котором покачивались повешенные женские фигуры. По спине пробежали мурашки, я поспешил отвести взгляд. С левой стороны лежали ярко-красные шали и пояса ручной вышивки. Мне стало ее жаль. Я подумал, сколько же ей пришлось понапрасну стоять тут. Жители нашего городка не любят приезжих, особенно таких, как Кармен. Я несколько раз обвел взглядом безделушки на столе, думая, что бы такого приобрести, чтобы поддержать Кармен, пусть даже морально. Двадцать два доллара в моем кармане вряд ли сильно обогатят ее. — А это что? — спросил я, потянувшись рукой с витражному осколку. Кармен тут же шлепнула меня по ладони. — Трогать нельзя! — сказала она строгим, не терпящим возражений голосом. — Но как мне что-то приобрести, если ты не даешь толком разглядеть… — Сначала деньги, потом разглядывай сколько хочешь, — перебила она меня. — Ты потянулся к самому ценному на этом столе. Я невольно усмехнулся. — Мы все еще говорим об этом осколке? Это же просто разбитое стекло. — Тогда почем оно тебе, а? — спросила она, сощурив глаза. — Ладно-ладно, не кипятись, — я улыбнулся, снимая рюкзак со спины. — Сколько стоит это… Эта ценная вещь? — Двадцать два доллара, — быстро ответила она, внимательно наблюдая за моей реакцией. Я на миг замер в глупой позе, а затем выпрямился. Поправил потертую джинсовую куртку и громко прочистил горло. — Забавно, у меня с собой именно двадцать два доллара. — Эта штука намного дороже, — поспешила она заверить меня, поймав замешательство на моем лице. — И что же в нем ценного? — не без интереса спросил я, снимая с плеч желтые листья, опавшие с дубового дерева. Оно было единственным на всю площадь и Кармен разместилась вблизи от него. Остальные люди торговали поодаль, словно намеренно держась от нее подальше. — Оно некогда украшало окна папы римского? — А ты купи поначалу. Купи да проверь. Прикрой левый глаз, гляди в него правым. С таким же успехом я мог подобрать любое стекло на улице и смотреть через него. Притом бесплатно. Однако делиться своими мыслями с Кармен я не стал. Так или иначе, никто меня не принуждал к покупке. Меня привлекло не стекло, рекламой стало прекрасное лицо Кармен. Она напомнила мне Эндрю, моего некогда друга. Эндрю был красив, чем без зазрения совести пользовался. Никогда не мог ему отказать. А помнится, как-то на полном серьезе сел сочинять любовное послание. Внезапное понимание того, что я изъясняюсь в любви лучшему другу, хлестнуло меня краской стыда. Я попытался представить бледное, красивое лицо лучшего друга, искаженным гримасой гнева. И то, что я увидел в собственном воображении, совсем мне не понравилось. Спустя полгода Эндрю погиб. И вот уже полгода я постоянно задаюсь вопросом: «А если бы ты не струсил, Джейми Браун? Если бы ты был немного посмелее?». Эти два слова не могут находиться в одном предложении: смелость и Джейми. Джейми Браун трус, стесняющийся собственного лица. Собственного тела, бледного и тощего, словно само дыхание смерти коснулось его. Джейми Браун стесняется уродливых веснушек, которыми обсыпан едва ли и не с ног до головы. Эндрю привлекали глаза карие, теплые и домашние. А Джейми улыбался ему своими выцветшими зелеными глазами. Кто поверит, если я признаюсь, что по сей день ношу в кармане недописанное любовное письмо? Если кто-то спросил бы у меня, чего я боюсь больше всего, я бы ответил — смерти. Если я умру, кто-то обязательно найдет этот мятый конверт в карманах моей куртки. Но как бы сильно я не пытался избавиться от него, оно каждый раз возвращается в мои руки. — Держи. Кармен протянула мне стекло. Я протянул ей двадцать два доллара. Поле завершения небольшой сделки, она быстро переменилась в лице. Улыбка сошла с ее губ, она сделалась усталой и отстраненной. Не желая и впредь докучать ей, я развернулся и пошел вперед, сжимая меж пальцев тупой осколок. Не знаю сколько прошел так, раздумывая о мятом письме в правом кармане моей джинсовой куртке и о Кармен, столь внезапно появившейся в моей жизни и столь же внезапно исчезнувшей. Когда я вновь обернулся, место под дубовым деревом пустовало. До меня донесся сладкий аромат роз. Я долго разгуливал по улицам, наблюдая угрюмые лица окружающих. Взрослые в нашем городе не улыбаются, не принято. Сама улыбка на лице у многих вызывает сомнения в твоей адекватности. Однако я и сам не припомню момента, когда мне хотелось искренне улыбнуться. Порой я забываю звук своего смеха. Погода не располагала к прогулке, но ноги безостановочно несли меня вперед. Через всю площадь, через узкие улицы, через торговые кварталы и ряды угрюмых невзрачных домов. Полоумная Бегги отложила спицы и пронзила меня испепеляющим взглядом. Плетеное кресло-качалка, на котором она сидела сутками напролет, сканируя единственным зрячим глазом каждого прохожего, скрипело и скрежетало, словно вот-вот развалится под ее старческой задницей. В ее дрожащих руках я заметил клубок черной нити, который та принялась наматывать на палец. Я отвернулся от Бегги и побрел дальше. Она что-то бросила мне в спину, но я не стал оборачиваться. Мама часто говорила мне, что ходить в наушниках дело постыдное и неприличное. Авось кто поздоровается или спросит что, а я поведу себя точно невежа. Я впервые пренебрег ее словом и заткнул уши. Приятная музыка теплой волной стала растекаться по всему телу. И тут мне захотелось идти. Идти вперед, не сворачивая с пути ни на сантиметр. И я пошел. Что-то мазнуло мой палец в кармане, и я вспомнил Кармен, почти позабытую за столь короткий миг. Я достал витражное стекло, остановился, покрутил его меж пальцев и громко шмыгнул носом. Погода становилась все хуже. Из-за тумана я не мог разглядеть дальние дома. Фигуры людей расплывались. Пользуясь тем, что никто не видит, я высоко задрал голову, поднес осколок к лицу и прикрыл один глаз. И тут вздох удивления вырвался из моих легких. Небо стало синим и солнце едва не ослепило меня. Поразившись подобной странности, я отнял от лица витражный осколок и вновь взглянул на небо. Оно было неприятным, пасмурным и отвратительно серым. — А не продешевила ли ты, Кармен? — спросил я, вновь поднося осколок к лицу. Мимо меня прошел мистер Уолш. Хозяин похоронного бюро. Он был разодет во все цветастое и широко улыбнулся мне. Я улыбнулся в ответ, и только потом сообразил, что все еще смотрю на него через осколок. — Идиот, — рявкнул Уолш, поправив ворот серого пиджака, и тому я несказанно удивился. Осколок снова оказался напротив моего глаза. Уолш мигом преобразился. Серый пиджак приобрел ярко-красный оттенок, а черные штаны окрасились в зеленый с белыми полосами. Уолш улыбался, поправляя на ходу свои тараканьи усики, которые так раздражали моего отца. Я быстро сообразил, что к чему, и понял, что Кармен не лгала. Ее дар мне был воистину бесценен. Еще долго буду гадать, как ей удалось узнать точную сумму, которая была при мне. Или же то было чистой воды совпадение? Дойдя до самой окраины города, я остановился, развернулся, поднес подарок Кармен к лицу, включил музыку. И мир преобразился, стал прекрасен в своей обманчивой реальности. Шаг за шагом я пошел вперед, и улыбка против воли тронула мои губы. Впервые за долгое время я увидел солнце. Небо, без единого облака. Заброшенный парк, в котором два года назад Доран макал меня лицом в грязевую лужу, преобразился как по щелчку пальцев. Пропали пошлые надписи, ржавые детские качели, подталкиваемые теплым летним ветром, слабо закачались. Из-под груды сухих листьев выглянула трава, пропал нестерпимый запах отходов, которые годами сливали в это место все жители окраины. И я пошел. Улицы меняли кожу с огромной скоростью. Творилось что-то невообразимое. Меня точно переместили в Сент-Джонс, а затем Рио-де-Жанейро и Вроцлав. Новые дома отдавали всеми цветами радуги. Старушка Бегги изменилась до неузнаваемости. Оба ее глаза были направлены на меня. Она сняла свою плетеную шляпку, к которой была прицеплена маленькая розочка, и добродушно кивнула мне. Я улыбнулся ей в ответ и продолжил свой неторопливый путь. Засмотревшись на преобразившуюся Бегги, я не заметил мистера Бёрка и задел его плечом. Бёрк был давним приятелем моего отца, проработавший с ним в шахтах пятнадцать лет. Год назад ему пришлось оставить работу из-за больной ноги. Бёрк был крупным мускулистым мужчиной, несмотря на свой преклонный возраст. Однако его мерзкий характер оставлял желать лучшего. Он любил помахать кулаками, а когда его выпроваживали из бара, вымещал всю злость на жене и двух дочерях, которые не так давно повеселись в собственной комнате. Никто не проявил сочувствия к ним. Даже после смерти. Я слышал только осуждение. За их эгоизм, слабость и неблагодарность. Неужели никто хоть раз не задался вопросом, насколько же эти двое были подавлены, раз решились на подобный поступок? Бёрк тем временем вместо ожидаемого толчка или удара, похлопал меня по плечу. «Будь внимательнее, приятель», сказал он, поправляя запонки на темно-синей рубашке. Поддавшись любопытству, я отодвинул витражный осколок на несколько сантиметров и… — …сучий сын! Я переломаю все… Магический занавес в который раз застлил мой взор. Бёрк опять улыбнулся. Я проделал этот трюк несколько раз и наконец, оставив не на шутку разбушевавшегося старика, двинул дальше. Возможно, он что-то еще кричал мне вслед. Что-то грубое, грязное и недоброе, но, благо, мой слух слышал только приятное. Добрых два часа я шел вперед, не сворачивая с пути ни на шаг. Задел и толкнул столько человек, что ближе к вечеру сбился со счета. Страшно было представить, какое у матери будет выражение лица, когда завтра к ней во двор пожалует целый полк недовольных людей. Ведь она так пеклась о своей репутации. Я так долго держал руку у лица, что вскоре она затекла, а потом и вовсе онемела. Пришлось растирать ее некоторое время, прежде чем зайти в дом. Мне не хотелось смотреть на мать и на Беттани через этот крохотный осколок. Не потому что, не хотел видеть их улыбки. А потому, что не мог представить их иначе. Не мог вообразить их весёлыми и звонко смеющимися. А ведь всего-то надо было приложить витражный осколок к глазу. Но Джейми Браун не решился и на это. Увидев улыбки этих двух женщин, подсел бы на них, точно наркоман. — Где тебя носило целый день, Джей? — Беттани отложила вышивку на подлокотник дивана и поднялась. Мать едва удостоила меня взглядом. Она порхала на кухне, точно маленькая фея, готовясь к приходу отца и Николы. — Гулял. — Что? Где гулял? — спросила она. Волнение на ее лице становилось сильнее. — Ты терпеть не можешь прогулки. У тебя все хорошо? Ты можешь поговорить со мной. — Все в порядке, Бетт, — солгал я, медленно поднимаясь к себе на второй этаж. — Я уже приготовила твою форму на завтра! — крикнула мать с кухни. — Твой отец говорит, что в шахтах стало прохладнее. Я тут же переменился в лице, и Беттани это заметила. Было слишком поздно втискиваться в костюм пай-мальчика. — Джей… — нежно позвала она, пытаясь скрыть горечь в голосе. — Все в порядке, Бет, — повторил я дрожащими губами. — Я устал. Хочу побыть один. Ты не против? — Да…да-а, конечно, — ответила она запинаясь и неуверенно отступила назад. Я два часа пролежал на кровати, разглядывая потолок, через странный осколок. На потолке появилась женская фигура, облаченная во все красное и пустилась в пляс. Я смотрел на нее, точно со старой пленки в каком-то заброшенном кинотеатре. Она была грациозна в своих движениях, полна жизненных сил и огня страсти, который объял бы каждого, осмелившегося поднять на нее глаза. Кармен танцевала не долго. Минут пять, может, десять, и вскоре появился Эндрю, держа в руках огромный букет красных роз. Он был все так же красив. И улыбка его по-прежнему оставалась такой доброй и такой искренней, от чего в груди начинало щемить. И неожиданно случилось то, что заставило меня подскочить на месте. Осколок упал на ковер, а я замер, вцепившись пальцами в края одеяла. Они посмотрели на меня одновременно. Они заметили Джейми Брауна, который подглядывал за ними, сам того не осознавая. Кармен поправила розу в черных волосах, а Эндрю нежно улыбнулся и протянул мне руку. Внизу раздался громкий стук, мать замельтешила на кухне. Быстрый топот ног принадлежал Бетти, спешащей открыть дверь. Вернулись отец и Никола. Мои два дня подошли к концу. Впрочем… уже неважно. Потянувшись за упавшим на ковер осколком, я увидел корабельную веревку, пятый год пылящуюся под моей кроватью. И я впервые ясно осознал, что сделаю в следующие десять минут. Мятое письмо так и осталось лежать в моем кармане. Я не сумел расстаться с ним. Замечательная вышла прогулка.