Still Into You / Все ещё влюблен в тебя

      Это случается в субботу. Юнги просыпается так, как он делает это последние семь лет: с волосами Хосока, попадающими в лицо, со своей грудью и спиной Хосока взмокшими из-за лежания в обнимку, Юнги подобранным под Хосока, с одной рукой заброшенной на его талию. Слабый солнечный свет просачивается сквозь окна, цифровые часы на прикроватном столике показывают 6:30 утра. Юнги моргает в замешательстве. Слишком рано. По комнате разбросаны их книги и прочие безделицы - Юнги заснул, читая журнал о новом оборудовании для звукозаписи. Журнал откинут на пол рядом с его очками. Хосок стискивает своего новейшего медведя, недавно распакованного. Порванная картонная коробка лежит на его стороне кровати. Он пошел спать намного позже чем Юнги, который заснул относительно раньше и в ночь перед этим, но все же, Юнги не тот кто просыпается до 8:00. Он осматривается в поисках того, что его разбудило, и понимает, что их вентилятор перестал работать. Снова. Он часто делает это: выключается посреди ночи, нуждаясь в перезапуске, пока кто-то из них в конце концов не просыпается от жары. «Нам нужно купить новый, позже», - думает Юнги. Он слегка усмехается, зная что он думал об этом на протяжении последних двух лет с того момента, как вентилятор впервые сломался.       Юнги садится на кровати, снимает футболку, использует её чтобы аккуратно вытереть пот с хосоковой спины, прежде чем отшвырнуть ее в корзину с грязным бельём - Хосок болеет, когда потеет во сне. Он поднимается и включает вентилятор, смакуя щелчок ассоциируемый с облегчением, когда прохладный воздух наполняет комнату. Он видит, как Хосок улыбается во сне, когда поток воздуха ерошит его волосы. Он плотнее сворачивается вокруг медведя. Юнги улыбается. Он задается вопросом, стоит ли ему вернуться в кровать, и почти залезает обратно в постель, когда понимает, что ему хочется одновременно пить и в туалет.       Он вздыхает, проходит в кухню их однушки, наливает себе стакан холодной воды и направляется в ванную. В итоге, он пьет, пока отливает. Зачем выбирать что-то одно, когда можно сделать и то, и другое? Он оставляет стакан на кухонном столе. Он знает, что это сведет Хосока с ума, а еще он знает, что это может привести к сексу на вышеупомянутом столе, фанатом которого он всегда являлся. Он берет банку молотого кофе Арабика и зачерпывает приличное количество в новый фильтр, кладя его в кофе машину вместе с водой, перед тем как нажать красную кнопку запуска. Чашка наполовину заполнена, когда он вспоминает, что ему снилось до того, как его грубо разбудила жара: во сне, они были пожилыми - Хосок ругался с ним из-за контроля над пультом от телевизора, надуваясь, когда Юнги упрямо сел на него так, что он был спрятан между его задом и диванной подушкой. Хосок выпрямился медленно, его кожа была мягкой и морщинистой под прикосновениями Юнги, когда старший притянул его к себе и поцеловал в губы. Хосок склонился, их мягкие носы соприкасались друг с другом - во сне, у них обоих уже были проблемы с восприятием глубины, а их зрение было даже хуже чем оно есть в реальной жизни. Юнги помнит, что он улыбался во сне, отмечая, когда он проскальзывал языком Хосоку в рот, что у него не было зубов. Как можно считать, что кто-то горяч, когда у них больше нет зубов? Когда они отстранились друг от друга во сне, Хосок улыбнулся ему деснами, с ямочками, подобными звездам в уголках его рта, и Юнги почувствовал, что его сердце трепещет в реальной жизни. С зубами или без, молодым или старым, во сне или наяву, он все еще являлся его прекрасным человеком.       Кофе заканчивает вариться и Юнги принимает решение. Значит, сегодня. Он наливает им две чашки кофе - черный для него самого, с двумя ложками сахара для Хосока - и несет их обратно в спальню. Юнги слегка подталкивает Хосока ногой, используя большой палец, чтобы немного приподнять хосокову футболку, минуя кожу на ребрах там, где, он знает, будет щекотно. Хосок дует губы и сводит брови во сне. Мило. Юнги делает это снова, шевеля пальцами малость больше в этот раз, убеждаясь, что Хосок не сможет дальше спать.       ‒ Соня. Просыпайся.       Не то чтобы они не думали пожениться раньше, просто годы жизни их немного потрепали: они привыкли и чертовски устали от нужды бороться за свои права друг на друга. Это что-то, с чем они сталкивались на протяжении многих лет, снова и снова, с друзьями, с семьей, знакомыми на работе. Они оба встречались с женщинами до встречи друг с другом; их резкий “переворот чувств” не был новостью, которую большая часть людей в их жизни восприняла позитивно. Он стал периодической причиной напряжения во время встреч и сборищ, на которые они, в конечном итоге, перестали ходить. Парни, вы же встречались с девушками до этого, почему вы не можете опять делать это?       Так что, всякий раз, когда тема того, чтобы пожениться всплывала, они оба, как правило, ходили вокруг да около, не желая планировать свадьбу, не желая выдерживать необходимость контактировать с людьми из-за какой-то формальности, не желая быть подведенными, не желая наряжаться на особый случай, когда они уже дали все обещания друг другу давным-давно. Они говорили это друг другу так часто во время эпизодов SayYesToTheDress*: если у них и будет свадьба, то они организуют её по-своему, и это, как оказалось, не организовывать ничего. Юнги поджимает губы, отпивает глоток от своей чашки кофе. «Но я не хочу свадьбу, я хочу брак».       ‒ Хоби-Хобииииии.       Юнги тыкает своим пальцем в хосоков бок еще раз, сильнее, и Хосок подпрыгивает, просыпаясь со звуком, который наполовину фырканье, наполовину смешок. Это заставляет Юнги засмеяться. Хосок бросает одну из меньших подушек в Юнги. Юнги уворачивается, расплескивая долю кофе на ковер. Юнги садится на кровать, ставя чашки на прикроватный столик.       Когда Хосок начинает говорить, его голос хриплый ото сна.       ‒ Это повтор TopChef**?       Юнги не отвечает, только пристально смотрит на него, наблюдает за тем как его миндалевидные глаза распахиваются, медленно привыкая к яркости света.       ‒ Давай поженимся.       ‒ Но я думал…       ‒…типа. Сейчас. Давай пойдем в мэрию и подпишем какие-то гребанные бумаги. А потом раскошелимся на завтрак.       Широкая улыбка медленно расползается по хосоковому лицу. «Умоляю», - Юнги понимает что задерживает дыхание. Затем выдыхает, мягко, медленно. Хосок пинает его под одеялом.       ‒ Значит, поднимайся с кровати.       

…

             Все быстро: черные чернила на белой бумаге, на самом деле просто имена написанные поверх пунктирной линии, но Хосок никогда не чувствовал себя счастливее в своей жизни, никогда не видел ничего более бесподобного. На улице теплый весенний день и они вдвоем пришли в мэрию в своей любимой одежде: Юнги в мягкой, изношенной черной футболке BlackSabbath, заправленной в старую пару черных джинс, Хосок в белой футболке PulpFiction (настолько потрепанной, что лицо Умы Турман почти стерлось), надетой навыпуск поверх потертых синих джинс. Они держались за руки в метро, оба потрясенные, но улыбающиеся. Хосок наблюдал за юнгиевым отражением в окне, где мелькал городской пейзаж. Молочная кожа, кукольный ротик. «Поправочка: похабный кукольный ротик», ‒исправился Хосок, когда поезд резко въехал на станцию, и Юнги отпустил несколько блядь, когда его швырнуло вперед, почти теряя баланс, если бы не Хосок, схвативший его за подол футболки.       Проходя два квартала от станции, они миновали ряд цветочных магазинов. Хосок купил две ромашки - цветок смерти, или жизни, в зависимости от того, как посмотреть. «Чтобы символизировать вечность – думается ему. ‒Слишком слащаво». Он берет белый цветок для Юнги и желтый для себя. Юнги любовно кусает его в плечо когда Хосок отдает ему ромашку с огромной улыбкой с ямочками.       Не было судьи, церемонии, никаких свидетелей за исключением мужчины за реестром. Они заплатили взнос, Юнги настоял на том, чтобы взять на себя затрату в 35 долларов, после того как они пихали друг другу кошельки и отмахивались полных двадцать секунд перед тем как наконец протянуть деньги и конверт с их документами раздраженному клерку в окошке. Затем, из будки им выдали контракт с маленькими, аккуратными отметками там, где они должны подписать.       В этом ничего сверхъестественного, но Хосок чувствует свое сердцебиение у себя в горле, все равно чувствует себя потрясенным ощущениями. Он не знает точно, что нашло на Юнги, но он рад что это случилось. Едва они подписываются на бумаге, что-то в том, чтобы видеть их вот так заставляет глаза Хосока слезиться. Мин Юнги, Чон Хосок, Мин Юнги и Чон Хосок. Это звучит как подтверждение, доказательство того, через что они прошли сквозь эти годы: переезд через полмира в страну, на языке которой они не говорили по началу, работа на странных постах для которых они были сверхквалифицированы, для того чтобы сводить концы с концами. Еще одно вскарабкивание по карьерной лестнице до управленческих позиций на которых они уже работали дома, одиночество, холодные зимние ночи без отопления. Объединение всех их денег чтобы снимать жилье - все это, чтобы они могли делать что-то настолько простое как держаться за руки в метро, целоваться на крыльце здания их квартиры, когда один из них уходит на работу. Все это чтобы они могли проснуться в один день и решить пожениться, потому что захотелось -не то чтобы спустя семь лет могло просто “захотеться”.       Слеза падает на лист бумаги, чуть левее последнего пункта, и Хосок щелкает языком, раздражаясь от самого себя, опасаясь, что это может испортить написанное подтверждение, прекрасный договор, который они только что заключили, тот, который они уже заключили все эти годы назад, наконец высечен в камне, признанный государством. Хосок прикасается к своим щекам, понимает, что они сухие, что плачет не он, а Юнги: крепкий, маленький, нежный, серьезный Мин Юнги. Хосок смотрит на него, на человека, с которым он обещал быть всю жизнь - все тот же самый Юнги, с которым он познакомился много лет назад дома, в Сеуле, где они вместе работали младшими юристами в юридической фирме. Хосок достаёт из кармана старую салфетку, оставшуюся от их последнего заказа на вынос в Бон Чон и передаёт её Юнги.       ‒ Плакса, - говорит Хосок, нежным, любовным голосом, качая головой в притворном раздражении.       Юнги вытирает глаза, и они ждут, пока клерк все просмотрит, прежде чем передать им ваучер на свидетельство о браке, которое они получат через три недели. Юнги держит ваучер на свету, прежде чем положить его в карман.       Хосок перекидывает руку Юнги на плечи.       ‒Ты только посмотри на это. Мы женаты. Пиздец как женаты.       Юнги смеется, обвивая рукой талию Хосока.       ‒Пицца?       ‒Пицца.       

…

      Они едят в своей любимой пиццерии, сидя у окна, оба зажаты на одной стороне, Юнги прижимается к Хосоку, Хосок прижимается к стене, чтобы целовать Юнги в макушку.       Они заказывают пол-пеперони, пол-чесночной пиццы с креветкаки, и по пинте пива. Запах заставляет Юнги пускать слюнки, когда он понимает, что они оба не ели весь день. Когда пицца прибывает, они набрасываются на еду, безмолвно поедая. Остаётся только два кусочка к тому времени, как они прерываются, чтобы отдышаться, улавливая взгляд друг друга и допивая пиво. Хосок улыбается Юнги, а Юнги чувствует знакомое тепло в груди.       ‒ За тебя, Хоби-муж.       ‒Я постараюсь забыть, что ты это сказал, ‒говорит Хосок, чокая свою кружку о кружку Юнги.       ‒ Теперь ты застрял со мной.       ‒ Я давно застрял с тобой.       Вместо того, чтобы пить за тост, так как их пиво закончилось, Хосок наклоняет подбородок Юнги к себе, склоняясь вниз, чтобы мягко поцеловать его. Юнги улыбается Хосоку в губы, в экстазе. Хосок на вкус как все его любимые вещи. Хосок моргает, убирая челку Юнги со лба.       ‒ Марио Карт?       Юнги играет бровями.       ‒Если я обыграю тебя, ты трахнешь меня на столешнице. Я оставил грязный стакан и все такое.       Хосок хмурится в наигранной серьезности, держа палец на подбородке.       ‒Ладно. Как насчет того, что если ты выиграешь, я трахну тебя на столешнице, а если выиграю я, то трахну тебя на столешнице после того, как ты вымоешь стакан.       ‒ Договорились.       

…

      Юнги очень старается сконцентрироваться на мытье стакана, в то время как Хосок прижимается к нему сзади. Его глаза продолжают блуждать по направлению к бутылочке смазки которую Хосок поставил на столешницу рядом с раковиной. Хосок целует Юнги в шею, от плеч до мочки уха, захватывая нежную плоть между зубами, позволяя языку скользить медленно и мокро по сережкам Юнги. Его руки лежат на бедрах Юнги, пока он медленно прижимается к нему -у него стоит, и уже несколько минут как Юнги пытается вымыть чертов стакан. У него не очень получается. То, как Хосок держит одну руку на бедре, удерживая его на месте, пока сам он двигается, убеждаясь, что Юнги точно знает, насколько он его хочет, делает почти невозможным что-либо, связанное со зрительно-моторной координацией. Хосок позволяет другой руке свободно блуждать под рубашкой Юнги, очерчивая кожу вдоль ребер, впадину в районе бедер перед тем, как переместиться вверх, чтобы поиграть с сосками, достаточно, чтобы они затвердели, перед тем, как начать игру заново.       ‒Трахни меня, ‒хрипит Юнги отчаянно. Он сжимает губку. Она вспенивается, и жидкость для мытья посуды пузырится над его рукой, когда он пытается засунуть ее в стакан.       ‒ Нет, пока ты не уберёшь свой беспорядок, детка, ‒говоритХосок, ‒Ты должен намылить его, прополоскать и высушить, затем положить на сушку.       ‒ Напомни мне, почему мы это делаем?- вопрошает Юнги, раздраженный тем, как его рука, держащая стакан, отказывается оставаться неподвижной, стекло дрожит в его руках.       ‒ Потому что ты проиграл в "Марио Карт". - Юнги чувствует, как Хосок улыбается ему в шею, знает, что улыбка широкая, слегка изогнутая, озорная. ‒ А также потому, что мне нравится видеть, как ты извиваешься.       ‒Мы должны были спорить на три партии из пяти.       ‒С той скоростью, с которой ты моешь чертов стакан, я, наверное, смогу кончить трижды. Если сможешь ты.       ‒Я смогу кончить целых десять, блядь, раз.       Наконец, Юнги заставляет стекло скрипеть от манипуляций, включает кран и начинает неистово полоскать. Хосок расстёгивает пуговицу штанов Юнги. Он ухмыляется, когда слышит как сбивается дыхание Юнги, в то время как пальцы Хосока играют с резинкой его боксёров. Стеклянный стакан едва не выскальзывает из его хватки, когда ладони Хосока всего слегка гладят эрекцию Юнги, но достаточно, чтобы его спровоцировать. Стакан ударяется о раковину, но Юнги протягивает руку как раз вовремя, чтобы словить его за основание.       – Если ты разобьёшь стакан, нам придётся начать всё сначала.        Юнги отчаянно тянется к кухонному полотенцу, высушивая стекло, скрипя тканью по поверхности, имитируя ритм, в котором Хосок ласкает его член - медленно, глубоко, задерживаясь на головке, убеждаясь, что предэякулят сочится, перед тем, как он перемещает большой палец на щель, чтобы размазать и облегчить трение. Юнги стонет, опираясь на столешницу.       ‒ Он уже сухой, малыш?       Юнги кивает, ставя изделие лицевой стороной вниз на сушку для посуды.       ‒ Да, детка. А теперь, пожалуйста. Прошу тебя.       Хосок улыбается, стягивает штаны и боксеры Юнги до тех пор, пока они не соскальзывают до его лодыжек. Он целует Юнги в спину, задерживаясь на полумесяце копчика, перед тем, как взять бутылочку смазки, которую они принесли из спальни, и поместить количество размером с горошину чуть выше отверстия Юнги, с удовольствием наблюдая за тем, как смазка стекает вниз. Он расстёгивает собственные штаны, пока джинсы и боксёры не опускаются ниже бедер. Хосок намазывает щедрое количество смазки себе на член, немного содрогаясь от внезапного прикосновения.       ‒Готов для меня? - спрашивает он Юнги, который взялся толкаться в руку Хосока, отчаянно нуждающийся в трении.       ‒ Хосок, клянусь...       Хосок толкается в Юнги, направляя себя внутрь, медленно, но глубоко, распаленный от поддразнивания Юнги. Хосок сильнее оборачивает руки вокруг него, двигаясь медленно, ловко. Некоторое время они движутся так - яростно, но томно, оба они наслаждаются знакомым теплом друг друга. Хосок впитывает ощущения: плоть Юнги вокруг него, звук, который издает их занятие любовью - то, как бездыханно Юнги зовет его имя, прося его не останавливаться, подвести их обоих ближе, но только предельно близко. Кожа Юнги теплая, пульсирует под ладонями Хосока, когда он дрожит, трепещет, движется,прижимаясь к нему. Юнги пытается запомнить момент, чтобы сохранить его в памяти на потом: то, как губы Хосока касаются его шеи, то, как его голос вибрирует в груди, ощущение его движений, когда он плотно прижат к спине старшего. Он фиксирует звук дыхания Хосока в памяти, пытается выразить словами то, что он чувствует внутри себя, совершенное противоречие: жёсткость, но нежность, жадность, но податливость. Юнги кончает первым, пачкая руку Хосока, и напрягая свои руки, чтобы удержать себя в вертикальном положении, чтобы не рухнуть, потому что Хосок ещё не совсем у края. Когда Хосок изливается в него, Юнги позволяет ему ухватиться за себя, позволяет их удовольствию омыть его, как волна.       ‒ Я люблю тебя, - говорит Хосок, целуя Юнги в виски, убирая волосы со лба, когда он медленно вытаскивает.       Юнги поворачивается к нему лицом, обхватывая руками его шею.       ‒Я тоже тебя люблю, чертов безумец.       ‒Хрррррр.       ‒Что такое?       ‒Я не думаю, что смогу дойти до десяти...       ‒Все в порядке...       ‒ Я не говорил, что не хочу пытаться...       

…

      Но они так и не доходят до десяти - они делают это ровно два с половиной раза в течение следующих шести часов, пока секс не превращается в ленивые поцелуи, и они неизбежно заканчивают в ванне, с новейшей бомбой для ванн Юнги, дающей воде лавандовый цвет. Юнги сидит меж ног Хосока, его подбородок прижат к груди, а Хосок накрывает его спину теплым полотенцем.       ‒У тебя угри. Если ты не будешь осторожен, это превратится в спин-акне.       ‒ Это еще блять, что?       ‒Акне в области спины.       ‒ Отвратительно.       ‒Я говорил тебе пользоваться скрабом, который я покупал дважды в неделю.       ‒ Он для душа. Мне больше нравятся ванны, и мне не очень хочется париться в горячей воде с моими угрями.       ‒ Ну, ты все равно делаешь это, неважно, в твоей они коже или нет, ‒он нажимает на место на коже, довольный, когда грязь удаляется, выталкивая ее из пор Юнги, ‒Ладно, с тебя хватит, ‒говорит Хосок, окуная мочалку в пузырящуюся воду. Юнги прислоняется к нему, расслабляясь на груди Хосока.       ‒ Ты звонил‒       ‒Да, они сказали, что будут здесь от сорока-пяти минут до часа.       ‒Ты взял дополнитель‒       ‒ Ага. И чили тоже.       

…

      

      Запах китайской еды заполняет квартиру, остатки трапезы выложены на кофейном столике: они умяли три порции шумай и харгоу, две большие миски жареного риса янчжоу, большую тарелку кальмаров с солью и перцем, порцию чесночных свиных ребер, порцию креветок с медом и кешью, и миску бок-чояв чесночно-соевом соусе.       Юнги откидывается на диване, рукой обхватывает Хосока. Хосок смотрит телевизор – глаза широко распахиваются, когда Энтони Бурден пробует Суп №5. Юнги смотрит на Хосока: он знает, что они оба выглядят нелепо в мешковатых рубашках, он с полотенцем, обернутым вокруг волос, Хосок с волосами, сложенными в беспорядочный, не-совсем-хвост на макушке, но Юнги не может не задуматься о том, как великолепно Хосок выглядит в своей белоснежной рубашке. Хосок похлопывает живот, вздутый от еды. Неудачник. Однако, мой неудачник.       Хосок склоняется к груди Юнги, кривясь, отворачиваясь от экрана, ‒Как он может это есть?       ‒Готов поспорить, это хорошо на вкус. Я имею в виду, что если бы это было не так, продолжали ли бы люди подавать это до сих пор? Я бы хотел попробовать. Я могу есть практически все, что угодно, - Юнги делает глубокий вдох, ослабляет шнурок на собственной пижаме.       Хосок поднимает бровь.       ‒Ты бы взял в рот бычьи яйца?       Юнги подмигивает.       ‒ А ты считаешь себя быком?       Хосок закатывает глаза, но улыбается.       ‒ Малыш, на сегодня хватит. Если мы попытаемся что-нибудь сделать сейчас, нас стопроцентно стошнит.       ‒И ты думаешь, что это я отвратительный?       Хосок игнорирует комментарий, меняет тему.       ‒ Как насчет масок для лица?       Он встает, чтобы подойти к холодильнику, где они положили тканевые маски, чтобы остудить их, пока они ужинают. Юнги следит за силуэтом Хосока, когда он идет к холодильнику, позволяя взгляду бежать по его подтянутому телу, его жилистым рукам, его спине, его милой заднице, его сильным ногам. Хосок неожиданно поворачивается и ловит Юнги, смотрящего на него. Он улыбается перед тем, как взять маски и вернуться на диван.       ‒ Ты пялился?       Юнги пожимает плечами.       ‒Мужчине разрешено смотреть на задницу его мужа.       Хосок улыбается, беря любимую маску Юнги.       ‒ Хочешь, я надену ее на тебя?       ‒Мммм. Надень ее на меня.       ‒ Плохой мальчик. - Хосок смеется и открывает упаковку, достает маску, скользкую на кончиках пальцев. Пахнет ягодами. Юнги закрывает глаза, готовится. Хосок осторожно разворачивает её, следит за тем, чтобы закрылки были выложены правильно, чтобы ничего не попало в глаза Юнги.       ‒ Прими эту успокаивающую пористую маску с экстрактом зеленого чая как символ моей любви и неугасающей преданности. Я, Чон Хосок, второй самый горячий человек по эту сторону Бруклина, возьму вас, Мин Юнги, самого горячего человека по эту сторону Бруклина, в законные мужья – чтобы отныне и навсегда быть рядом, с этого дня, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас. - Медленно он выкладывает ее на лицо Юнги, ото лба до подбородка, разглаживая кончиками пальцев. Юнги дуется, неожиданно расчувствовавшись.       ‒ Засранец.       ‒Что? Мужчина не может быть приторно-сентиментальным в свою чертову брачную ночь?       Юнги вздыхает, толкает Хосока назад на диван и седлает его, берет маску Хосока и открывает упаковку.       ‒ Я думал, что ушел от всех этих сентиментальных штук.       ‒Значит, ты вышел замуж не за того парня.       ‒ Нет, я так не думаю. - Юнги сглаживает выбившиеся волосы со лба Хосока, прежде чем взять маску, и аккуратно помещает мягкий влажный хлопок на хосоково лицо. ‒ Я не тот человек, что будет давать клятвы, но прошлой ночью мне приснился сон, где мы были старыми, и я поцеловал взасос тебя, беззубого, и пиздецки упрямого, спрятав от тебя пульт от телевизора, и мне понравилось. Вот как знать наверняка, да? Если кто-то старый, лысеющий и раздражающий, но ты все еще влюблен в него? Так что да. Определенно.       Юнги давит на маску в районе щек Хосока, немного одергивая, чтобы выбить лишний воздух.       ‒С этой очищающей гранатовой маской я, Мин Юнги, гений 83-й Восточной улицы, беру тебя, Чон Хосока, самого сентиментального человека в этой квартире, в свои законные мужья, чтобы дать тебе все, что я могу, пока я буду дышать.       ‒ Юнги?       ‒Ммм?       Хосок дуется. ‒Меня это бесит.       ‒ Уже устал от меня?       ‒ Нет, я имею в виду – нам нужно ждать пятнадцать минут чтобы поцеловаться, иначе все насмарку.       ‒ Нахуй все.       Юнги смыкает их губы сквозь маски, ощущение прохладное, сбивающее с толку. Эссенция с масок горькая на вкус, но поцелуй сладкий, и когда они отстраняются, оба усмехаются. Их маски комкаются, западая в мимические линии.       Хосок громко смеется.       ‒ Ты такой романтик. И ты испортил наши маски.       Юнги улыбается во все дёсны, прекрасно зная, что он выглядит нелепо.       ‒ Ты уверен, что ты вышел замуж за того парня?       Хосок оборачивает руки вокруг талии Юнги.       ‒Черт, да.