Бессонница желаний

Приди ко мне. Я кое-что скажу И пипидастром скину пыль со счастья. Приди ко мне. И на осколках чувств Я расскажу как важно удержаться. Приди ко мне. В расстёгнутой рубашке и в кожаных, растянутых штанах. Приди ко мне. Мы не зальемся краской, Когда оставим метки на телах.

      Я перечитывал строки и тихо улыбался, убирая безымянный блокнот на то самое место, где нашел его несколькими минутами ранее. Шальная мысль о том, что Тина довольно-таки часто думает обо мне, закралась в скрытые архивы разума и отчаянно вытанцовывала там брейк под аккомпонемент моей же «Нумы», как любили называть её фанаты. Предательница. И широкая улыбка изрядно не хотела скрываться с лица, и взгляд совершенно не подчинялся, поэтому я просто спустился со спальни вниз, натянув на себя вчерашнюю футболку и спортивные штаны, босиком сбежал по деревянным ступенькам вниз, и замер, оперевшись на дверной косяк, не в силах оторвать своего взгляда от танцующей под нашу общую песню девушки. Она плавно двигала бёдрами, словно русалка, выныривающая из воды на поверхность, а волосы были собраны на голове в пучок с помощью простого карандаша. Белый топ приподнимался от её движений вверх, и я был уверен, что Микки Маус, нарисованный спереди, широко улыбался. И, возможно, я бы еще долго наблюдал за Тиной, но, будь он забран Люцифером, телефон зазвонил слишком не вовремя. Кароль отошла от плиты, прикрутив музыку на минимум, и сбавив огонь под кастрюлькой, та протестующе затихла, и Тина нахмурилась, но не стала ничего менять, взяла в руки ненавистный аппарат, закатила глаза, прочитав имя звонящего, и стремительно ответила на звонок. Она была слишком нежной в своём белом одеянии, а я чувствовал себя лишним во всём этом хаосе светлых красок. Мой темный облик неприятно контрастировал с бежевыми стенами, и я прикрыл глаза, вдыхая дурманящий аромат зелёного чая с молоком и пшеничного шампуня, который Тина просто обожала. Лучи солнца плясали по оголённым рукам и ногам девушки, и она смеялась, наслаждаясь солнцем, продолжая меня не замечать, а я наслаждался её живым смехом. — Да, животное, — Тина поставила вызов на громкую связь и подошла к плите, открывая крышку и помешивая кашицу внутри. Кухня моментально наполнилась ароматом овсянки, и я сглотнул, надеясь, что мой голодный желудок меня не выдаст диким урчанием. — Ты забыла сказать «плинтусное», моя дорогая, — Кароль кашлянула, а я еле сдержался, чтобы не засмеяться. Орлов явно был в хорошем настроении. — Я много чего забыла сказать, но упрямо не хочу портить тебе настроение, пупсик, — промурлыкала Тина, а я вопросительно приподнял бровь, жалея, что не выдал себя раньше, но уже отступать было поздно. Оставалось лишь заинтересованно слушать разговор Кароль с её менеджером. — О, мадам. Неуж-то сэр Балан избавил вас от своего общества, что я стал удостоен такого великого звания из ваших уст? — Паша хохмил, а Тина хитро улыбалась, словно тигрица, готовившаяся к нападению, она точила коготки о своё хорошее настроение. — Нет, сэр Балан, как вы выразились, в покоях видит сладкие сны, по причине ужаснейшей бессонницы сегодня ночью. Приходилось его укладывать, — Кароль нарочито зевнула, а Палыч, который, судя по всему, завтракал, закашлялся. — Дорогая, прошу, избавь меня от подробностей, — прохрипел Орлов, практически откашлявшись, но, видимо, не желая тянуть и минуты. — Даже если бы ты умолял меня, стоя на коленях, я бы всё равно тебе ничего не сказала. Ты что-то хотел, Паш? — засмеялась девушка, и мотнула головой. Карандаш выпал из прически, ударяясь о столешницу и стремительно скатываясь по ней на пол. Волосы разметались по плечам, и счастливый смешок снова разлился по комнате. — Хотел напомнить, что завтра вас с Салемом ждут на «1+1». Может, мне стоит позвонить Дану и попросить, чтобы он дал тебе выспаться? — Тина фыркнула, сказав что и так себя отлично чувствует, а затем сбросила вызов, даже не дожидаясь окончания разговора. Настроение становилось еще лучше, а музыка громче, но в какой-то момент, когда овсянка уже была выключена, а Кароль всё не спешила поворачиваться, телефон зазвонил снова. Она сложила губы уточкой и мгновенно сбросила вызов, выключая аппарат. — В моём сценарии идеального утра ты подходишь сзади и нежно целуешь меня вот сюда, — Тина поворачивается ко мне, а перекрученный топ открывает всё новые и новые участки тела. Её острый ноготок пробегается по ключицам и надолго задерживается на плече, где воротник касается светлой кожи. Кароль знает, что мне не надо повторять дважды. Я стремительно оказываюсь рядом, уже не сдерживая своей улыбки, обнимая Тину руками за талию и крепко прижимаю к себе, вдыхаю полной грудью аромат её волос, прикрываю глаза от наслаждения, и чувствую как начинает закипать кровь, созвучно электрочайнику, предварительно поставленному Тиной. Я прокладываю дорожку из поцелуев вдоль линии подбородка, а она разворачивается ко мне лицом, сталкивая наши губы в желанном поцелуе. — Доброе утро, королева, — Тина щурится, ерошит мои волосы, как делает это Вене, утыкается носиком в грудь, и я безумно счастлив, что она сейчас рядом со мной. Мы решаем дать мальчишке выспаться хотя бы на карантине, и я мысленно виню себя за то, что радуюсь каждому моменту, как ребёнок, когда вокруг творится полная неразбериха, но, кажется, даже атомный взрыв не сможет стереть моё счастье с лица Земли. Я насыпаю в тарелки овсянку, нарезаю бананы и перемешиваю их со сладкой кашей. Тине режу кубиками, по-другому она есть отказывается. Ведёт себя, словно капризное дитя, но это делает меня еще счастливее — моя девочка мне доверяет, иначе бы она держала планку. Мы завтракаем овсянкой с фруктами, пьем зелёный чай, а Тина педантично добавляет в него молока и, несмотря на все протесты, подливает еще и мне. — Так вкуснее, — улыбается она, а я касаюсь её губ в быстром поцелуе. — Теперь да, — шепчет на ухо Тине, и она краснеет, прячась за спадающей копной волос. Овсянка играет во рту новыми красками.       Веня сбегает по ступенькам так же, как полчаса назад это делал я, он замирает на пороге и всматривается в Тину, которая сидит к нему спиной, широко улыбается, здороваясь, а затем замирает на полпути к стулу, вглядываясь в лежащий на полу карандаш, про который мы совсем забыли. Стоит, очевидно пытаясь понять, что канцелярский предмет может делать на кухне, поднимает его и относит наверх в кабинет. Маленький перфекционист. — Что на завтрак? — спрашивает Веня, принюхиваясь к ароматам на кухне, снимает запотевшие после утренних процедур очки и протирает их тряпочкой, хотя я уже давно воспользовался бы футболкой. — Овсянка, — Тина приподнимает в доказательство свою тарелку с остатками каши. Ребёнок хмурится, очевидно, не очень радуется такому положению дел. — Почему? — я знаю, что он любит гречку и оливье, но Кароль упорно придерживается принципа того, что это праздничный салат. Когда она так говорит, мы синхронно закатываем глаза и молчим, но мне безумно хочется порадовать мальчишку, поэтому меню ужина уже зреет в моей голове. Но для начала я выбираю теплую семейную компанию на десерт, зная, что совсем не пожалею о своем выборе, и сполна наемся счастья, чтобы засыпать с очередной дурацкой улыбкой на лице. — Потому что она полезная, — кажется, это единственное, что может сказать сыну Тина, ведь оправдание «потому что мне захотелось овсянки» будет звучать для Вениамина не столь убедительно. Он фыркает, бросая вдогонку уставшее «женщины», подходит ко мне, становясь возле правой руки, заглядывает в глаза. — Дан, что на завтрак? — он повторяет свой вопрос, надеясь, что услышит что-то совершенно другое, а я непонимающе смотрю на него, чувствуя как Тина посмеивается слева от меня. — Овсянка? — я приподнимаю одну бровь, и предугадывая дальнейший вопрос поясняю всю ситуацию, связанную с полезными свойствами этой каши. — Полезная, так полезная, — улыбается он, доставая тарелку с тумбы, насыпает себе каши и отбирает у меня бананы и чернослив из блюдца, я снова поражаюсь Вене, но упрямо молчу, хотя Тина заливисто смеётся, но резко останавливается, когда фрукты постепенно начинают исчезать и из её тарелки. Я дорезаю бананов и чернослива, бросаю в кашу немного яблок себе и Вене, зная, что Тина не очень любит совмещать их с овсянкой, целую двоих в волосы и ставлю на стол апельсиновый сок ребёнку. Он благодарно кивает, а я грустно признаюсь сам себе, что мечтаю о том, чтобы мальчишка назвал меня своим отцом, но мысль о том, что этого не произойдёт никогда, немного отравляет это сладостное утро. Веня чтит память об Огире, как чтит её Тина, как делал бы это я, если бы что-то, не дай Бог, случилось с моим отцом. Но маленький огонёк продолжает теплиться где-то внутри, но мгновенно гаснет, затоптанный звонким детским голосом, выбивающим меня из раздумий. — Спасибо, мам, Дан. Было вкусно, — Веня моет за собой тарелку, поправляет очки безымянным пальцем левой руки, хватает стакан с соком и скрывается на втором этаже. Тина накрывает мою ладонь и дальнейшая трапеза проходит в тишине. Мы просто наслаждаемся компанией друг друга.

***

Она творила для души и редко улыбалась, Пыталась чувства придушить, Себя собрать пыталась. Вот только время быстро шло, И годы яро пролетели. Когда весною всё цвело Она жила в метели. Так было день за днём и вновь Надежда просыпалась. Она поверила в любовь, Забыв совсем про жалость.

      Ночь приходит в дом с опозданием, когда мы с Тиной возвращаемся к 12, объездив часть торговых центров Киева, и не найдя нигде и пачки гречки, и муки. Я тяжело вздыхаю, проклиная эту панику среди людей и завтрашний день, когда снова надо будет возвращаться в город, чтобы скупиться, а Тина в этот момент осторожно обнимает меня за руку, и напряжение отступает, когда её зубы находят мочку моего уха в темноте. Я вздрагиваю, стараясь унять неожиданно возникшую дрожь в теле, но желания руководят моими действиями, поэтому зная, что Веня уснул еще когда мы уезжали, подхватываю её на руки, осторожно поднимаюсь по крутой лестнице, чтобы не нашуметь, а Кароль обвивает меня руками и ногами, словно дикая орхидея обвивает ветви деревьев, за счет которых выживает, но в отличие от тропических растений, я готов добровольно сдаться в её плен, лишь бы эти сладкие стоны принадлежали только мне.       Я закрываю дверь на замок, поставленный несколькими днями ранее, осторожно укладываю Тину на кровать и хочу включить свет, но у этой дикой кошечки внезапно появляются совершенно другие планы в голове, и она резко тянет меня вниз, схватившись руками за воротник кожаной куртки, который я не успел снять, поддавшись желанию, её пальцы мгновенно находят ремень джинс, и пряжка почему-то поддаётся её тонким пальчикам быстрее, чем когда-либо поддавалась мне. — Завтра рано вставать. Давай без долгих прелюдий? — выдыхает Тина, уже касаясь ноготками моей ширинки, и единственным правильным решением остаётся раздеваться по отдельности, раз Кароль хочет быстрее и без прелюдий. Я скидываю с себя одежду, располагая её на кресле, стоящем возле рояля, а когда возвращаюсь к Тине, она стоит на коленях по центру кровати, накинув на плечи простынь, которая становится единственным предметом, разделяющим нас. Я прикрываю глаза, а слух и дыхание обостряются в этот момент. Я практически слышу, как бешено колотится сердце Кароль, когда она окидывает меня беззастенчивым взглядом, и проводит языком по губам, и этот, казалось бы, совсем невинный жест, срывай меня с ручника. Я забываю о нашей договорённости обойтись без ласк, припадаю к сочной груди губами, поочередно посасывая соски, а руками захватывая волосы девушки. Она пытается что-то возразить, но её слова прерываются стоном, когда мой язык находит ту самую чувствительную точку между ключиц, и Тина сама забывает о том, что просила ранее, просит не останавливаться, своими умелыми пальчиками царапает мою спину, стараясь не задевать ногтями руки, ведь в доме слишком жарко, чтобы ходить в кофте с длинным рукавом.       Языком я рисую на плоском животе символ бесконечности, уделяя особое внимание области вокруг пупка и возле лобка, зная как сильно моя девочка возбуждается от прикосновений там, а мои руки опускаются на широкие бёдра, ощутимо их сжимая, я торможу себя, вспоминая о том, что на подобранном к завтрашнему интервью платье, у Тины с высоким вырезом на ноге, я касаюсь пальцами позвоночника девушки, слегка приподнимая её, вхожу резче, чем обычно, и заглушаю рвущийся на ружу вскрик поцелуем, тихо извиняюсь, ведь совершенно не хотел причинить своему ангелу боль, а Кароль закрывает глаза, скидывая подушки с кровати руками, и откидывает голову назад, выгибаясь. Сладкая шейка так и манит прикоснуться к ней губами, и я не сдерживаюсь, замедляя темп, провожу языком вдоль пульсирующей венки, что так отчетливо выделяется на бледной коже в свете луны, а затем проделываю тот же путь губами, едва пуская в ход зубы, чтобы не осталось следов и у гримёров не возникало множества вопросов. — Дан, — Тина несколько раз резко толкается мне навстречу, намекая, что более быстрый темп приемлемее в данной ситуации, и я опираюсь на локти по обе стороны от её разгоряченного тела, лишь изредка позволяя себе пропустить пару сладких поцелуев. Кароль с криком кончает, когда я, немного сменив угол, начинаю еще резче вбиваться в неё, и я радуюсь тому, что в доме хорошая звукоизоляция, ведь мне совершенно не хочется объяснять Вене, почему его мама так неподобающе кричит по ночам.       Дав Тине успокоится, я извлекаю член из её вагины, влажный от соков девушки, и пока она содрогается от удовольствия, я довожу себя до разрядки левой рукой, правой зарывшись в густые волосы, перебирая пряди и поочередно наматывая их на пальцы, массируя кожу головы. Кароль переворачивается на бок, когда моё дыхание еще не выровнялось, она удобно устраивается на мне вместо выброшенных подушек, категорически отказывается поднимать любую из них. Её пальцы пробегаются по моему лицу и груди, и я ловлю нежную ладошку, когда она начинает спускаться вниз по торсу, целую каждый пальчик, уделяя особое внимание указательному, и располагаю наши сцепленные в замок руки у себя на груди. — Паша просил дать тебе выспаться, — я тихо шепчу Тине на ухо, улыбаясь, зная, что она была бы не против и вовсе не спать, но девушка послушно кивает и закрывает глаза. Я лишь напоследок окидываю взглядом комнату, улыбаясь, когда замечаю на трюмо вазу с подаренными мною на днях розами, которая еще утром стояла на кухне. В комнате витает аромат счастья и любви, и я снова не могу остановить свою улыбку, но стоит мне прикрыть глаза, как внизу раздается какой-то грохот. Тина вскакивает с кровати и резко открывает дверь, чтобы еще больше испугаться, услышав кашель из комнаты Вени. Пока я соображаю, что происходит, она сбегает вниз по ступенькам, отмечая, что причиной изначального шума стал перевернутый кошкой горшок с фикусом. Я вздыхаю, а Тина, доверившись материнскому инстинкту, начинает искать градусник, совершенно забыв, что с недавних пор аптечка находится на кухне, а не в её комоде.       Стараясь не поддаваться переживаниям за ребёнка, я быстро нахожу искомый предмет и протягиваю его Тине, не зная как Веня отреагирует на моё появление в его комнате в обнаженном виде, ведь Кароль хотя бы догадалась накинуть халат. Я поднимаюсь за штанами и футболкой в комнату, но очередной громкий звук заставляет меня спуститься вниз с голым торсом. Тина шепотом ругается, едва не срываясь в истерику, и я замечаю осколки градусника на полу, мысленно дописывая в пункт покупок на завтра — электронный градусник. Голова в ночном режиме работает быстрее, чем виджеты на телефоне, и я хватаю лист с недописанной песней со стола, вторым подталкивая на него капли ртути, прошу Тину включить свет и открыть окно, но лампочка упорно не хочет загораться, словно желая подлить еще больше масла в огонь. Кароль стоит возле выключателя, то приводя его в рабочее состояние, то выводя обратно. Одной рукой я отодвигаю её от стены, высыпаю крупицы ртути в банку с водой, которую Тина набрала, чтобы утром полить цветы, и убираю в ванну, чтобы никто случайно не использовал воду в своих целях спросонья.       Скотч оказывается нежеланным гостем в доме, но его остатки мирно покоятся в верхнем ящике у Вени в кабинете, и с их помощью я собираю остатки ртути с пола, а затем осторожно подбираю стекло, надеясь, что никто не порежется никаким осколком. Тина внезапно начинает хватать ртом воздух, а я, видя надвигающуюся паническую атаку, беру её на руки, как делал это около часа назад, и возвращаю на кровать в комнату, подкладывая под голову подушку, и уже практически выхожу из комнаты за водой, когда подушка летит в трюмо, где Тина видит своё отражение, и стеклянная ваза с цветами падает на пол, к счастью, не разбиваясь из-за соприкосновения с ворсистым ковром, но жидкость быстро впитывается в ткань, а стебли роз вылетают из вазы, с грустным шелестом ударяясь о землю. Их красные головы на белом ковре в темноте кажутся похожими на окровавленные человеческие, и я, не зная, что делать, быстро оказываюсь возле Тины, наступая босиком на мокрый ворс, и сцепляя зубы из-за холода и влаги. Хватает и секунды, чтобы Тина оказалась в моих руках, она хватает меня за плечи, рыдая, не сдерживая временных вскриков, а я отчаянно шепчу, что вместе мы со всем справимся, что нам не страшен никакой зверь, и главное то — что мы любим друг друга, что любим Веню, а он безумно любит нас, и убаюканная моим голосом, или просто вымотанная за несколько практически безсонных дней, Тина успокаивается. Она начинает всхлипывать всё реже и реже, а затем и вовсе прекращает.       Я бережно целую её в висок, а Веня взбегает по ступенькам, замотанный в одеяло и испуганный. Он настороженно смотрит на рассыпанные по полу цветы и лежащую рядом вазу, на разбросанные по комнате подушки и непривычно лежащие на кресле возле рояля мои уличные вещи, а затем его взгляд цепляется за заплаканные глаза Тины, которая не может понять, действительно ли в комнате её сын или, может, галюцинация, и Вениамин, испугавшись того, что могло здесь произойти, бросается на кровать, отталкивает меня от Кароль, крепко обнимает её, пряча лицо в плече матери, а она ловит его своими руками, сжимая слишком сильно, шепчет в непослушные волосы как сильно любит Веню, как безмерно любила его отца, и в этой семейной идилии я ощущаю себя лишним. — Мам, это он, да? — неуверенно произносит мальчик, кидая на меня злой взгляд: он оставил меня наедине со своей матерью, а когда увидел её в следующий раз — она рыдала, цепляясь руками за голые плечи, едва не рвала на себе волосы. И я его прекрасно понимаю, ведь порвал бы любого за свою собственную маму, но внутри что-то переворачивается, словно судно во время шторма и в душе происходит своя собственная буря, ведь не смотря на всё происходящее между нами тремя, Веня до сих пор видит во мне врага. В эту ночь я отчетливо понимаю, что так будет всегда и как бы я не хотел что-то исправить — мне остается только смириться. Сын всегда будет на стороне матери, но никогда не займет позицию отчима, особенно, если это сын Тины Кароль. — Нет, сыночек, — выдыхает ему в волосы женщина, а я выхожу из комнаты, не желая им мешать, решаю занять свои руки, чтобы не о чем не думать, но лампочка, ровно как и лестница, находится слишком быстро, и я вкручиваю её в паз, включаю свет в коридоре над ступеньками, чтобы сделать передвижение Вени по дому более безопасным.

***

Он был её шальной весной И персональным Адом, И в мыслях тихо под луной, Стирал её помаду. Он был искусством искушен, И предан черным краскам. Но по уши в нее влюблен, Снимал ночами маски. Он был холодным, темным, мир Пред ним склонялся низко. Он сам свою судьбу свершил, Пред НЕЮ преклонившись.

      Я завариваю Тине зелёный чай, добавляя туда немного ромашки и мяты, не желая пичкать её таблетками, которые прописал врач, но понимая, что без успокоительных средств не обойтись, намазываю маслом кусочек хлеба и посыпаю его солью, зная, что Кароль никогда не пьет чай просто так, хотя и сомневаюсь, что она станет есть хлеб вне приёма пищи, еще и с таким каллорийным продуктом как масло. В моей голове кенгуруши упорно рисуют процент неудачи, а Белая королева по шахматному полю пробирается к черному королю, загоняя его в тупик. Ферзь всегда у неё под боком.       Я отгоняю от себя подобные мысли, запрещая мозгу связывать Веню с шахматными фигурами, ровно так же, как и нас с Тиной. Ставлю чашку на поднос рядом с десертной тарелочкой, и я осторожно поднимаюсь по ступенькам, надеясь ничего не разлить в придачу. Шипы роз неприятно впиваются в кожу, когда я наступаю на ковер, и я закусываю губу, чтобы не выругаться. Веня продолжает утопать в объятиях Тины, а она позволяет ему это делать, через руки и сердцебиение передавая мальчику всю свою любовь, и сама успокаивается окончательно. Я тихо сажусь на край кровати, а Веня шипит на меня, передвигаясь в другое положение, словно хочет спрятать Тину за своей спиной. Я грустно вздыхаю, чувствуя как тонкая струйка крови потекла по стопе из-за встрявшего в ногу шипа. Устраиваю поднос на прикроватной тумбе, поднимаю с пола одеяло и закутываю в него Кароль, только сейчас отмечая как сильно она дрожит, обнимаю её со спины и даю в руки горячий чай. Тина прижимается к моей груди, закрывая глаза, но не переставая держать Веню одной рукой. — Сынок, почему ты кашлял? У тебя что-то болит? — Кароль касается губами лба сына и спокойно выдыхает, я касаюсь пальцами той же точки, но Огир одергивает голову, не давая даже почувствовать примерной температуры, но я абсолютно доверяю Тине, которая окончательно расслабляется в наших руках. — Это Аркаша. Ты же сама его клетку поставила ко мне в комнату вечером, — проговаривает Веня, не понимая, к чему вообще зашел разговор на эту тему. Я нервно улыбаюсь, ведь никто из нас даже мысли не допустил о том, что это может быть попугай, а Тина замирает, осознавая то, что только что сказал Веня. Она пьет горячий напиток большими глотками, и я хочу остановить её, чтобы, не дай Бог, не обожгла горло, но чашка оказывается пустой. — Почему ты плакала? — спрашивает он со всей своей детской непосредственностью, а Тина не может не ответить и рассказывает ребёнку абсолютно всё, упуская подробности нашего времяпровождения в этой комнате после приезда.       Я извлекаю шип из ноги, предупреждаю Веню, чтобы он не шел босиком из комнаты и оставался спать с нами, а сам собираю цветы в вазу, решив, что надо искать какую-то альтернативу прекрасным, властным и колючим розам. На улице начинает светать, а я только захожу в спальню и осторожно, чтобы не разбудить своих любимых, ложусь на край кровати, и притягиваю их двоих к себе, погружаясь в короткий сон, который совсем вскоре прервет радостная трель будильника. Я в сотый раз пожалею о том, что не поставил на рингтон крик выпи, ведь так было бы гораздо быстрее просыпаться, но этот звук может вызвать ложные ассоции в голове у Тины, поэтому это будет последняя вещь, которую он вообще когда либо решить сделать в этой жизни.

***

Она достойней королев. Она — его Богиня. В объятьях нежных обогрев, Он тихо шепчет: «Тина». А рядом с ней и он — король, Когда войдя туман, Она возьмёт за руку вновь. И мягко скажет: «Дан».

      Я в тысячный раз помешиваю несуществующий сахар в чашке с двойной дозой кофе, чтобы глаза стали хоть немного лояльнее и не слипались на половине пути к полному пробуждению, звоню Паше и прошу его забрать Тину, ведь ни я, ни она не в состоянии вести машину. Он отпускает мне в трубку пошлые шуточки, акцентируя внимание на том, что я отчаянно не даю Тине выспаться, словно настоящий енергетический вампир, и когда Паша отключается, пообещав приехать, я проклинаю себя за импульсивность, прекрасно понимаю, что это явно не та черта характера, которую во мне безумно любит Тина. И я в сотый раз повторяю, что, возможно, не сегодня, но когда-то она всё же сможет меня разлюбить, но сам же нахожу успокоение для себя, ведь Тине не захочется теперь жить без любви. По крайней мере, я очень на это надеюсь, наблюдая за тем, как подперев голову двумя руками и попивая кофе из трубочки, Кароль сама пытается не заснуть. Это слишком милое зрелище заставляет меня встать со стула, хотя сейчас это кажется невозможным, и подойти к ней, обняв сзади. Я целую её в показанную вчера точку, и Тина улыбается, выпрямляя спину. — Надеюсь, это утро стало хоть немного похожим на твоё идеальное? — интересуюсь я, чтобы разговорить Тину, ведь на интервью она не сможет так же дремать в активном состоянии. — Оно лучше, — Кароль поднимает на меня уставшие глаза и целует в губы. — То, что ты заставил себя встать сейчас, было очень похоже на один из подвигов Геркулеса, — смеётся Тина, даже не представляя, что я и в Ад бы ради неё спустился, если бы это было единственное место, где я могу разогреть ей завтрак, но, к счастью, такие крайние меры пока не требуются.       Паша приезжает ровно в шесть, открывая дверь своими ключами, наблюдает за нами длительное время, что-то бурчит про себя, потом рассказывает о пользе сна и раздельного проживания, а Тина крепче прижимается ко мне спиной, мотая головой. — С этим мужчиной только в ЗАГС и никуда больше, — шепчет Кароль, а я не знаю даже как реагировать на её слова. Безумно хочется выгнать Пашу и зацеловать любимую до блеска, но у нас у всех есть обязательства, поэтому я откладываю эти планы на вечер, а сейчас просто приношу ей куртку и шарф, с интересом окидывая взглядом зеленую юбку ниже колена и пиджак, которые Тина решила надеть вместо платья, ведь следы на ногах всё-таки остались. Орлов лишь качает головой, выталкивая Кароль из дома, ведь мой взгляд выдает меня с потрохами: если она еще хоть немного задержится в этом доме — я её просто-напросто не отпущу.